Александра Седова – Внимание, разряд (страница 46)

Глава 14

Уже собираюсь выйти из дома, чтобы отправиться на работу, как на телефон прилетает сообщение:

«У тебя выходной. Заеду в 20:00».

Номер неизвестный, не определяющийся сотовым оператором.

Хмыкнув с улыбкой, глядя на текст, удаляю сообщение и прячу телефон в сумку.

Даже Вадим никогда не позволял себе мной командовать. У нас с мужем были хорошие, крепкие, доверительные отношения, не подразумевавшие ограничения свободы друг друга.

Я сидела дома после учёбы, потому что этого хотела. Но если вдруг собиралась пойти с подружками в кафе или даже в клуб, никогда не сталкивалась с унижением в виде попыток отпроситься. Муж сам подвозил меня и забирал потом обратно из клуба. Так же и он: никогда не отпрашивался, просто интересовался, какие у нас планы на выходные, и, если ничего особо важного не намечалось, уезжал к друзьям. У нас была семья — больше, чем союз, заключённый в загсе. Мы были командой. Мы были на равных, поддерживая и заботясь друг о друге. Пока не столкнулись с реальным испытанием…

Поэтому попытки Акмаля контролировать меня вызывают только грусть по разводу. И скорбь.

В очередной раз сталкиваюсь с осознанием, что ни один мужчина в мире не заменит мне бывшего и тех отношений, что у нас были.

Оно мне и не нужно.

Период жизни, где я была счастлива, оборвался три года назад.

Больше никаких серьёзных отношений. Только секс.

Лев Андреевич не ожидал встретить меня на подстанции, но спорить не стал. Отправил работать.

В машине уже ждут Андрей и Санька.

Настроение сразу поднимается. С ними комфортно, весело, свободно. Смены пролетают легче, дни — почти безболезненно.

С первой секунды в машине чувствую посторонний запах. Помимо клеёнки на кушетке и аромата медикаментов — что-то ещё. Сладкое и летнее.

— Рит, это тебе, — Санька протягивает веточку лилии с тремя большими розовыми цветами, обёрнутую в розовую бумагу.

Приехали.

— Спасибо, — принимаю цветок. Букетом сложно назвать, но всё равно приятно. Потратился парнишка, с его-то зарплатой. — Но у меня ещё не день рождения.

— Это просто так, для настроения, — светится, как гирлянда на ёлке.

— Сань… — понимаю, что нужно прояснить ситуацию и обозначить границы, чтобы парнишка не питал иллюзий и не забивал голову.

— Рит, я всё понимаю, — с грустной улыбкой. — Просто хотел, чтобы ты улыбнулась.

Это работает, потому что я улыбаюсь. Просто от того, что мне приятно такое внимание. Не навязчивое, не обязывающее к ответу.

Первая половина дня прошла спокойно. Никаких происшествий и особо интересных случаев. Один эпизод ветрянки, две ангины, четыре температуры на фоне ОРВИ. Можно сказать, отработали на лайте.

Пришлось купить бутылку воды, чтобы цветок не завял за смену, и поставить его в салоне у Андрея. Хорошо, что Санька додумался подарить его в машине, а не при всех на «разводе». Иначе нас бы уже к вечеру женили, а к следующему утру приписали свадьбу по залёту. На следующей смене интересовались бы, какой месяц беременности и кого планируем приглашать на свадьбу.

Ближе к вечеру новый вызов:

«Девочка 13 лет, мама не может разбудить».

Свет — погнали.

Особо не волнуемся: у подростков такое часто бывает. Их организм тратит много энергии на перестроение нервной системы, поэтому они часто быстро устают и много спят.

Приехали в обычный тихий уютный двор, каких десятки в городе. Панельные девятиэтажки на два подъезда. В подъезде исписанные стены, воняет собачьей мочой. Сломанный лифт.

Нам на последний этаж.

Санька шагает вверх бодрячком, несёт чемодан и смотрит на меня так, будто и меня готов нести, но предложить стесняется.

А я уже на третьем этаже останавливаюсь, чтобы дыхание перевести.

К седьмому этажу горят мышцы ног и каменеет попа.

К девятому не верится, что ступени закончились.

Находим нужную квартиру, звоню в звонок.

Дверь открывает молодая женщина, с виду уставшая и рассеянная. Не пьющая, но измученная. И дело не в переживаниях за ребёнка, а в физически тяжёлой работе. Потухший взгляд, замедленная реакция. Судя по всему, только с работы.

— Что у вас случилось? — иду за ней в зал.

Квартирка маленькая, бедный интерьер. Чисто, но без фанатизма.

— Я со смены вернулась, понимаете, я сутками работаю. Сперва на одной работе сутки, а оттуда — на другую, до вечера. Приезжаю домой, а она спит. Я её бужу, хочу спросить, почему посуду не помыла, а она не просыпается.

Одного взгляда на девочку достаточно, чтобы понять — она не спит.

— Сань, АБС, быстро!

Открываю чемодан, набираю в шприц антидот.

— Давление низкое, пульс слабый, — сообщает Санёк, измеряя показатели.

— Что с ней? — устало интересуется мама девочки. У женщины нет ресурсов на панику, она сама на ногах еле стоит.

— Передозировка, — бросаю, как мяч надоедливой собачонке, чтобы отвлечь её на пару минут и чтобы не мешала.

Ввожу препарат. Провожу вентиляцию лёгких через маску.

— Передозировка чего? — меняется в лице мама. Сквозь усталость от жизни прорывается материнское беспокойство.

Девочка приходит в сознание.

Кричит, отбивается, плачет.

Так не реагируют, когда в себя приходят.

Переглядываемся с Саней.

Что-то не так.

— Нет, Тимур, не надо! — вопит девочка.

— Анька! Тимур у себя в комнате! — кричит мама.

— Тимур — это кто? — интересуюсь.

— Старший сын. Ему 17. Мы с Аней тут, в зале, спим, а сын — там, в комнате.

Женщина уходит — видимо, вспомнила о супе. Запах горелого бульона уже чувствуется даже в зале.

Ввожу девочке седативный препарат — иначе невозможно осмотреть. Забилась в угол дивана, диким зверем на нас смотрит, воет.

Ждём, пока препарат подействует.

Лямка майки на пациентке спадает с плеча — цепляю взглядом огромный бордовый засос на ключице.

Внутри всё холодеет.

Санька тоже видит. И тоже всё понимает, но ещё отказывается верить.

Седативное начинает действовать. Аня позволяет себя осмотреть и даже отвечает на вопросы. Тихо, лениво, с полным отсутствием интереса к жизни.

Прошу Санька выйти из комнаты, а Аню — снять майку. Слушаю лёгкие и понимаю, что это пиздец. Грудь не просто в синяках — в гематомах. Такие же синяки на бёдрах.

Спустив с девочки трусы, натыкаюсь на кровь.

— Месячные?

Аня отрицательно машет головой.

— Тимур меня… — по лицу малышки катятся крупные хрустальные капли. — Он наркоман. Только мама не знает. Обкололся чем-то и…– Девочка снова воет, судорожно втягивает нижнюю губу в рот и зажимает ее зубами.

Тошнота застревает в горле.

Трудно оставаться профессионалом, когда становишься свидетелем подобной мерзости.

— Одевайся. Сейчас поедем в больницу. Ничего не бойся, хорошо? — Стараюсь говорить уверенно, но мне кажется, что голос дрожит.

— Я у него таблетки потом нашла, хотела умереть, — признаётся девочка. — Как я жить теперь буду? — подвывает, спрятав лицо в ладонях.

Моё сердце воет вместе с ней.

— Собирайся, вещи возьми на первое время, в больнице.

Выхожу из комнаты, передаю по рации о происшествии, чтобы сигнал передали полиции. Мне отвечают, что сигнал передали, и говорят, в какую больницу везти девочку.

Санька в афиге.

Стоим с ним в коридоре, слышим, как в зале девочка плачет, как хлопают дверцы шкафа (вещи собирает). Из кухни доносится звон кастрюль, тихая ругань на плиту и бульон с запахом гари.

Из единственной комнаты несет гремящей тишиной. Будто само зло притаилось, и высматривает обстановку в замочную скважину.

Набираюсь смелости. Практика показывает, что сложные вопросы нужно решать быстро, иначе можно никогда не решиться. Оставляю фельдшера в коридоре ждать, когда Аня соберётся, и иду на кухню.

— Мы забираем Аню в больницу, — сообщаю, повысив голос. — Я подозреваю, что ваша дочь подверглась сексуальному насилию со стороны брата.

— Да что вы такое говорите? Вы слышите себя? Насилию? Да Тимур обожает свою сестру! Он бы никогда! — женщина окончательно отошла от усталости после смены, бросила крышку от кастрюли, испуганно плюхнулась на табуретку у плиты.

— Полиция разберётся.

— Какая полиция? Не надо полицию! — причитает. — Не мог он!

Из коридора доносится шум, звук борьбы, мужские крики. И голос — явно не Санька.

Срываюсь обратно. Мамаша — за мной, переворачивая табуретку.

Перед Санькой стоит мальчишка. Худой, высокий. Не просто худой — высушенный. Наркозависимый уже не один год. Как мать не замечала?!

В обеих руках — по кухонному ножу. Один — для разделки мяса, второй — для цитрусов.

Готовился? Ножи заранее в комнате припрятал? Наверняка там у него и не такое дерьмо можно обнаружить.

Смотрит на Саньку стеклянным, безумным взглядом.

Фельдшер действует по инструкции: без резких движений, руки выставлены перед собой, корпус неподвижен.

Санька первый раз в такой ситуации.

Хоть бы не растерялся.

Я уже бывала в подобных передрягах, но каждый раз страшно, как в первый.

— Я не сдамся мусорам! Слышите?! — орёт Тимур.

— Сыночек, что же ты делаешь?! — испуганно взвывает мать.

— Так, парень, тише. Давай договоримся, — пытаюсь отвлечь его, переключить внимание на себя. — Смотри на меня. Я здесь. Мы сейчас обо всем договоримся, все обсуждаемо.

Он делает резкий выпад вперёд, рассекает ножом воздух у лица фельдшера.

Сердце летит в пропасть. Если Санёк рыпнется — этот нарик его изрежет.

Они под дозой способны на любое зверство. И силы у них — хоть отбавляй.

Неожиданно, словно только заметил меня, разворачивается.

Моё тело окатывает ледяным ужасом. От взгляда с расширенными зрачками, от того что передо мной стоит не человек, это уже давно пустая оболочка, поклоняющаяся своему наркоманскому кайфу.

— Слушай, спокойно, ладно, — говорит Санька. — Не дёргайся. Менты уже едут, тебя всё равно повяжут. Слыш? Хана тебе!

Идиот.

Решил, что обязан проявить мужественность. Принять огонь на себя. Показать, какой он мужик.

Тимуру, естественно, эти слова не нравятся. Он мазнув взглядом по нашим лицам, выбирает цель — и прыгает в мою сторону, размахивая двумя ножами, как нунчаками, в бешеном припадке. За движениями рук не уследить.

Пячусь назад, спотыкаюсь о ногу его матери, падаю.

Слышу, как плотная ткань прочной куртки рвётся. Чувствую, как лезвие впивается в руку, выше локтя.

Инстинктивно закрываю голову руками, вжимаюсь в пол, надеясь пережить нападение.

Второй удар — почти сразу, в бок. Нож для цитрусов задевает только куртку, рвёт ткань. Мне достаётся лишь тупой удар — без повреждения кожи.

Слышу топот. Возню. Судя по всему, Санька кинулся на наркомана.

Ужас. Паника. Страх.

Поднимаю голову — вижу, как нарик пытается прирезать моего парнишку. Мать верещит, воет, орёт до хрипа. Но близко не подходит.

Девчонка закрыла дверь в зал, заперлась.

Умница.

Понимаю что силы неравны. Нарик под дозой, может бетон голыми руками крошить. Сейчас фельдшера зарежет. Целится, тварь, в шею.

Страх исчезает мгновенно. Всегда так, когда кому-то нужна помощь. Чувства отрубаются, как выключателем.

Прыгаю на Тимура сзади, хватаю за шею, вишу на его спине. Плана нет. Главное — чтобы Саньку не задел.

Тимур дёргается, пытается меня сбросить, бьёт ножом в бок, занося руку за спину. Лезвие снова скользит по ткани. Опять — только удар. Но болючий!

Санёк снова лезет в бой.

Я пытаюсь прикрыть его. А он — меня.

Грохот в дверь приносит ощущение скорого спасения.

Так нагло и громко, резко, стучит полиция.

Мать открывает дверь.

Полицейские врываются — быстро, чётко, профессионально. Скручивают Тимура, без лишних травм, кладут мордой в пол.

Миша задаёт мне вопросы, трогает рваные порезы на куртке, а я его не слышу. Он тут откуда?

— Ранена?! — орёт громче, жёстче.

Киваю.

— Ублюдок, я тебя на пожизненное закатаю за нападение на врача! — орёт Миша и пинает лежащего Тимура в почки. Затем сразу ещё раз.

Мать падает в обморок.

Шумно, всем телом. По пути встречается лицом с тумбочкой.

— Сань, чемодан, быстро! — кричу.

Пробиваюсь к ней сквозь полицию, шум, собственную боль.

Даже если откажут ноги — буду ползти. Всегда, если кому-то нужна помощь.

В такие моменты я ничего не чувствую. Ни боли, ни страха. Есть только алгоритм. Порядок действий.

Переворачиваю женщину на спину, оцениваю сознание — реакции нет. Проверяю дыхание — отсутствует. Пульс на сонной артерии не определяется.

Санька падает рядом на колени, раскрывает чемодан.

На лбу у пострадавшей вмятина от угла тумбочки. Возможна тяжёлая черепно-мозговая травма, внутричерепное кровоизлияние.

Давление не определяется.

— Начинаем сердечно-лёгочную реанимацию, — коротко, по протоколу.

Укладываю ладони в центр грудины, руки выпрямлены. Начинаю непрямой массаж сердца с частотой 100–120 компрессий в минуту, глубина — не менее пяти сантиметров.

— Раз, два, три… — считаю вслух, задавая ритм.

Санька проводит вентиляцию лёгких мешком Амбу, после каждых тридцати компрессий — два вдоха.

Раненое плечо жжёт, правая рука почти не слушается. Я ее почти не чувствую.

Плевать.

Три секунды — смена фаз. Снова компрессии. И снова. По кругу. До онемения пальцев, до холодного пота на висках.

— Рит… она всё, — голос опера падает сверху на голову. — Рита… всё.

Миша хватает меня под мышки, отрывает от тела, ставит на ноги.

Смотрю на Саньку.

В его совсем юных глазах — ужас и принятие.

Ноги подкашиваются.

Если бы не Миша, который держит меня, я бы упала. Рядом с ней.

В прихожей пусто.

Тимура уже увели.

Миша по рации вызывает две машины: скорую — для девчонки, и труповозку — для её матери.

Командует Саньке забирать чемодан и уходить.

Выводит меня из квартиры.

Лестницы с девятого до первого кажутся нескончаемым конвейером.

Выхожу на воздух — глаза режет от обилия синих проблесковых маячков на крышах полицейских автомобилей.

— Там Аня, одна! — вспоминаю. Рвусь обратно. Девчонка может что-то с собой сделать. — Я не должна была её оставлять!

— Рита, ты ранена! — орёт мне в лицо Миша. Силой удерживает. Волоком тащит к моей машине. Ноги по льду просто катятся, я даже не шагаю.

— Эй, ты как? — опер обращается к Саньке идущему рядом с чемоданом. — Скорую?

— Норм, — кивает фельдшер.

— Сань, тебя осмотреть надо, — вспоминаю, как острое лезвие взмахивало перед его шеей. — Ты не ранен?

— Тебя саму осмотреть надо! — рявкает Миша.

Заталкивает меня в нашу машину скорой, ждёт Саньку, захлопывает дверь.

Помогает мне снять куртку, следом — кофту термобелья, напитавшуюся кровью.

Остаюсь в лифчике. Осматриваю порез сама.

— Жить будешь, — выдает опер. — Я боялся, что он тебя сильнее задел.

Действительно, ничего серьёзного.

Санька уже рядом с моим плечом суетится. В его глазах видно напряжение: руки немного дрожат, дыхание прерывистое.

— Сань, сначала обезболим, — говорю. — Лёгкий инъекционный лидокаин, маленькой дозой, чтобы кожа и мышцы расслабились.

Он берёт шприц, дрожащими руками вводит анестетик вокруг края раны. Видно, как волнуется, следит за каждой моей реакцией.

— Хорошо, маленькими порциями… — тихо бормочу, чтобы успокоить его. — Отлично, теперь немного подождем.– Комментирую, потому что только так еще могу оставаться в сознании и не уйти в отключку от пережитого шока.

После короткой паузы Санька аккуратно обрабатывает рану антисептиком. Нежно дует, чтобы не щипало.

— Давай аккуратно, — говорю тихо. — Края ровные, глубокого повреждения нет. Иглу бери атравматическую. Узловые, редкие. Не спеши.

Он кивает, сосредотачивается, как на экзамене. Руки дрожат, но слушаются.

Он накладывает первый шов, затем второй. Медленно, предельно внимательно, будто зашивает не плечо, а собственную вину за то, что не уберёг.

— Молодец, — выдыхаю. — Ещё один — и хватит.

— Рит, я пойду, меня ждут, — словно оправдываясь, говорит Миша, убедившись что со мной все хорошо. — Позвоню, как разберусь со всем этим дерьмом.

— Проследи за девчонкой, — прошу.

— Ты свою работу уже выполнила. Отдыхай. — Отдаёт указание и выходит из машины.

После возвращения на подстанцию нашу бригаду подвергли осмотру, настоятельно порекомендовали посетить психолога, после чего отправили по домам.

Работать дальше никто из нас не смог бы.

Я даже на такси потратилась — лишь бы скорее оказаться дома.

Выхожу из машины с жёлтыми шашечками и сворачиваю на детскую площадку.

Вечер. Все дети уже давно по домам, а подростки по подъездам кучкуются — холодно на улице.

Подхожу к качеле в виде большого плетёного ккруа, падаю на неё спиной.

Пытаюсь переварить всё произошедшее.

Но не выходит.

Меня словно размазали по мелкой тёрке.

Девочку жалко — до слёз.

Когда встречаешься лицом к лицу с таким ужасом, когда понимаешь, насколько это всё реально и близко, хочется самоуничтожиться. Стереть себя из этого мира.

Рядом со мной на качелю падает тяжёлое мужское тело в чёрной кожаной куртке.

— Что-то мне подсказывает, что ты не меня здесь ждёшь. — Повернув ко мне голову, Акмаль внимательно изучает моё лицо. Громко, тяжело вздыхает и возвращает взгляд в чёрное небо. — Когда ты плачешь, мне хочется убивать.

Поворачивается на бок, поднимается на локте, касается большим пальцем моей щеки, поддевает каплю слезы. Уносит её с моего лица, приглядывается, с ненавистью растирает пальцами и сжимает кулак.

— Поцелуй меня, — тихо, почти беззвучно.

Но он услышал.

Наклоняется ко мне.

Перед глазами замирает его лицо — внимательное, жестокое, до безумия красивое.

Всполохи пламени в его глазах реанимирует сердце. Оживляют умершие эмоции, заставляет чувствовать, желать, хотеть жить.

Склонившись ниже, он касается своими губами моих — осторожно, будто проверяя, изучая.

Меня ещё никогда так не изучали, как он.