Александра Седова – Внимание, разряд (страница 22)

Глава 8

– Конечная, – сообщает водитель, обернувшись на заднее сиденье, блеснув серебряной коронкой между губ.

Двое бандитов, что сидят по обе стороны от меня, вытаскивают на улицу.

Метель разбушевалась не на шутку. Снежные вихри кружат в безумном танце, заслоняя мир белой пеленой. Ветер воет, словно голодный зверь, швыряя в лицо колючие снежинки, а сугробы растут с каждой минутой, будто живые существа, стремящиеся поглотить всё вокруг. Если бы не эти двое, что держат меня под руки, меня бы уже унесло в эту снежную пучину.

Зато солнце уже встало. Пока мы ехали, и я могу разглядеть дом, в который меня привезли.

Ожидания не оправдались. Я уже понадеялась, что это Акмаль любезно пригласил позавтракать. Но этот дом я вижу впервые. Одноэтажный, не такой большой, как у того бандита.

Меня заводят в дом и отпускают.

– Иди, – подталкивают в спину.

Куда? Зачем? Объяснили бы…

Ступаю осторожно, нерешительно. Иду по коридору, ведущему в неизвестность. Поджилки трясутся.

Мысли, разные, неуёмные, крутятся в голове. Что кому‑то нужна медицинская помощь и меня привезли спасать раненого бандюгана – но почему меня? А не, например, опытного врача Фёдора? Федя латал бандитов ещё в 90‑х. Мужик на скорой работает дольше, чем я живу. А может, это Останин мстит за жену? Не получилось по закону расквитаться – решил таким способом.

В любом случае ничего хорошего.

Сейчас бы оперу позвонить. Немного стыдно стало за мысли о том, что хотела его отшить. Но мордовороты отобрали сумку с телефоном ещё в машине, даже ключи от квартиры из кармана куртки вытащили при несанкционированном обыске, пока я приходила в себя после удара в живот.

Подходя к концу коридора, немного торможу, оглядываюсь назад. Те двое ещё стоят, сцепив руки в районе паха. Следят, чтобы не сбежала. А куда бежать? Только стены, пол, потолок и два выхода. В обоих – жопа.

Захожу в большой темный зал. Тяжёлые шторы до самого пола, плотно задвинуты. В глаза бросается разожжённый камин. Огненные танцы пламени отражаются в мраморном полу, создавая видимость пожара. Это единственный источник света.

Здесь тепло и… пахнет женскими духами. Ароматом жасмина и зелёного чая. Примерно такие духи были у моей мамы – она их обожала. Помню, как в моём детстве все женщины города разом сошли с ума от запаха зелёного чая, и все пахли одинаково.

– Как доехала? – женский голос, возникший из утопающего в сумраке кресла, окутывает пространство.

– Спасибо, хорошо, – отвечаю в никуда, так как ещё не вижу собеседника.

– Надеюсь, мои мальчики тебя не напугали? – в тени кресла происходит движение. Девушка встаёт, выходит на свет от камина.

Она совсем молодая для таких духов. Младше меня. Стройная, очень высокая. С насыщенно‑рыжими, гладкими, длинными волосами, что в каменном свете кажутся огненно-красными.

Красивая. По‑дорогому красивая. Умеет и любит за собой ухаживать.

– Напугали их методы приглашения подвезти, – резко. Я всё ещё не понимаю, кто она и для каких целей меня сюда притащили.

– Хм, – усмехается, слегка растянув красивые губы. – Прости их, они иногда бывают грубыми. Но это часть их работы.

– Зачем меня привезли? – с осторожностью, выжидая подвоха, как будто в любую минуту на меня могут накинуться, слежу за каждым её движением. Я врач, а не борцуха. Бороться и драться не умею. Я спасаю людей, а не дерусь с ними. Возможно, если знала хотя-бы пару приемов, сумела бы отбиться от бандитов, что меня привезли.

– Я хотела на тебя посмотреть, – в её приторно‑сладком голосе засквозил яд ненависти. – Признаться, я совершенно по‑другому тебя представляла.

– Пятидесятилетней врачихой?

– Наоборот. Я думала, ты красивее.

Оскорбления? Что я ей сделала?

– В следующий раз, если захочешь встретиться, звони 112.

– Не дерзи, – приказывает, срываясь. – Я просто пытаюсь понять, что в тебе настолько привлекло моего братика, что он привёз тебя в свой дом. В дом, туда, где живут, впускают только самых близких.

– Акмаль? – озаряет догадка.

– Он даже имя своё назвал, удивительно, – хмыкает с претензией.

Они даже внешне не похожи. Какая она сестра? Хотя так иногда бывает, что родные братья и сёстры могут кардинально отличаться внешне. Гены – очень сложная вещь.

– Я после суток очень устала. Могу ехать домой, раз просмотр закончился?

– Ты наглая. Акмалю такие не нравятся. Он любит, когда девушки молча опускаются на колени, чтобы целовать его ботинки. Не понимаю! Ты даже внешне не в его вкусе.

– Серьёзно? Ты похитила человека, чтобы просто посмотреть, с кем трахался твой брат?

– Я беспокоюсь о своей семье, – натянув губки, улыбается. – Ладно, можешь ехать. Но предупреждаю: держись от моего братика подальше. Если он появится ещё раз, испарись, исчезни, хоть убейся!

Разве бывает такая ревность к братьям? Думаю, что нет.

– С радостью! – смело и дерзко. Развернувшись, покидаю зал, быстрыми шагами иду по коридору обратно.

Слишком дорого мне обходится секс на пианино. Приходится расплачиваться нервными клетками, страхом и лишением сна. Я бы уже давно спала в своей постели, но приходится добираться до дома в метель.

Бандиты вывезли меня за пределы посёлка и высадили на первой остановке. В такую погоду автобусы практически не ходят. Вероятность, что я дождусь транспорт, равна тому, что я окоченею от холода и мой труп обнаружат только весной, когда снег растает.

Мётёт так, что автобусная остановка стремительно превращается в большой сугроб. Снежные хлопья падают густо, словно пытаются похоронить всё живое под своим белым покрывалом. Ветер пронизывает до костей, а видимость сокращается до нескольких метров – кажется, будто мир за пределами этого снежного вихря просто исчез. Как на зло, нет ни одной машины. Я не знаю, где нахожусь и в какую сторону двигаться, чтобы выйти на более оживлённую трассу.

Да и сомневаюсь, что смогу дойти. На остановке я хотя бы могу спрятаться от ветра, а выйду – и точно пополню списки пропавших без вести.

Уже не чувствую рук. Ногам не просто холодно – они болят от мороза. Я ощущаю, как замерзают кости в пальцах. Пытаюсь прыгать, стучать пятками и носками о землю, чтобы разогнать кровь. Но она остывает.

Что нужно делать в таких ситуациях?

Звонить в службу спасения! Не стесняться, не бояться, что будут ругать за ложный вызов. Когда есть угроза жизни – а смерть от переохлаждения как раз является угрозой, – они обязаны отреагировать и спасти.

Достаю телефон из сумки. Пальцы закоченели, не сгибаются. Сенсорный экран не реагирует на прикосновение холодных рук. Пытаюсь согреть их дыханием. Трясёт уже так, что это больше похоже на удары электричества, чем на дрожь от холода.

Отогрев немного пальцы, включаю телефон…

Чёрный мёртвый экран говорит о том, что мобильник сдох от мороза.

– Нет, пожалуйста, включайся! – почти плача, зажимаю кнопку включения, но всё без толку.

Пиздец. Просто пиздец!

Ходить и прыгать уже нет сил. Знаю, что нужно, заставляю себя через силу. Всё время выглядываю из сугроба, в который превращается остановка, на дорогу – в надежде увидеть хоть какой‑то автомобиль. Я готова выпрыгнуть ему навстречу, бросаться под колёса, только бы подобрали. Пусть даже если там окажется маньяк‑насильник.

Но машин нет. Как и дороги. Снега столько, что кругом одни сугробы.

Сутки без сна после тяжёлой смены давят на мозг совместно с холодом. Засыпать нельзя. Смерть от переохлаждения всегда наступает во сне. Нельзя спать на морозе!

Скольких алкашей я лично спасала! Когда перебравшие алкоголя мужики, упав в снег по пути домой, не могли подняться и засыпали…

Нельзя спать.

Сажусь на сугроб в том месте, где была лавочка, откидываюсь спиной к стене остановки. Вжав голову в воротник куртки, закрываю глаза.

Мысленно прокручиваю, как это происходит.

Смерть от переохлаждения наступает постепенно, проходя несколько стадий.

Сначала — фаза компенсации. Тело ещё борется: кожа краснеет, озноб бьёт, сердце стучит чаще, дыхание учащается. Я ещё могу двигаться, говорить. Но это обманчивое ощущение силы — организм уже тратит последние резервы.

Потом — фаза неполной компенсации. Температура падает до 35 C. Кожа бледнеет. Формируется расстройство регионарного кровообращения: кровь уходит к внутренним органам, конечности начинают неметь. Появляются первые сбои в координации — качаю ногами, а ноги будто чужие. Мысли путаются. Сознание ещё держится, но уже словно сквозь туман.

Далее — фаза декомпенсации. Температура опускается ниже 32 C. Дрожь прекращается — это плохой знак. Я уже не дрожу. Мышцы сковываются, пальцы не слушаются. Сердце бьётся всё реже, дыхание — поверхностное, едва заметное. В голове — вязкая тяжесть, будто мозг утопает в холоде. Я понимаю, что надо двигаться, но тело уже не подчиняется.

И наконец — фаза парализации, сон.

Я чувствую, как веки становятся невыносимо тяжёлыми. Хочется просто закрыть глаза и отдохнуть. Всего на минуту. Ведь так тепло… хотя откуда тепло? Вокруг метель, мороз, а мне вдруг кажется, что я накрыта мягким пледом, что где‑то рядом горит камин.

Это обман.

Тело больше не дрожит. Мышцы расслабились. Сознание тает, словно растаявший снег. В ушах — тихий звон, будто далёкие колокольчики. Мысли расплываются, теряют форму. Уже не помню, где я, зачем здесь. Только ощущение покоя, убаюкивающего, смертельного покоя.

«Нельзя спать», — всплывает последняя ясная мысль.

Но веки уже сомкнулись.

А потом — темнота. Тишина.

Только ветер заносит снег на неподвижное тело, постепенно превращая его в безликий сугроб.