Александра Седова – Внимание, разряд (страница 122)

Глава 33

Рита

Сладкий, нежный, такой желанный запах от макушки, что невозможно надышаться.

Я могу обнимать своего мальчика сколько захочу, носить на ручках, прижимать к груди, целовать щёчки и носик. Это моё личное счастье. Моя радость. Моя любовь.

Тело переполнено материнской энергией и желанием каждую минуту делать что-то для сына: готовить для него, играть с ним, купать. Мы уже посетили невролога, составили план работы. Впереди нас ждут долгие занятия, коррекция, приём медикаментов. Но мы справимся. Не можем не справиться. Когда так сильно чего-то хочешь, когда готов тратить последние силы и переть вперёд, невзирая на преграды, всё обязательно получится. Кирюша станет нормальным, полноценным человеком и сможет жить самостоятельно. Пока что это главная цель на сегодня. А дальше, по мере его взросления, сможем определиться с профессией и видом деятельности — к чему у сына проявится интерес. Мой Кирюша не хуже Илона Маска, и диагноз у него похожий. Хочется верить, что в моих руках малыш добьётся успеха в жизни.

— А это собачка. Как она говорит? — указываю пальчиком на рисунок в развивающей книжке с яркими картинками.

Кирюша знает животных, но не всегда хочет отвечать. Чаще всего уходит в себя, когда от него требуют ответа. Но со мной он раскрывается. Мне он доверяет. Поэтому пытается отобрать книжку, разорвать страницы, потому что не боится, что за это последует наказание.

Он швырнул несчастную книгу подальше, смотрит на меня, как будто это он тут взрослый, а я достаю с глупыми вопросами, и говорит:

— Гав-гав!

— Молодец, сыночек! Ты умница! — глажу волоски на голове.

Счастливая улыбка с лица не сходит.

Я готова вот так сидеть на кровати и играть с ним сутками напролёт. Но я больна своей работой. Зависима от адреналина, получаемого на вызовах. Акмаль не скупится: каждый раз, когда приходит, оставляет в тумбочке в прихожей кучу налички. На ребёнка.

Чтобы мы ни в чём не нуждались. Ни в дорогостоящих препаратах, ни в консультациях высококвалифицированных специалистов. Я бы могла сидеть дома безвылазно, но в одном месте свербит от желания работать. Как ни крути, а это моё призвание. Я люблю людей. Люблю жизнь. Люблю оказывать помощь, спасать. Люблю адреналин и эту особенную романтику работы на скорой.

Звонок в дверь означает, что пришла нянечка Инна Фёдоровна. Женщина пятидесяти лет, полжизни проработала воспитателем в детском саду, в группе с особенными детками. Очень добрая, опытная, а главное — понимающая женщина. Потому что таких детей нужно понимать. Нельзя воспринимать с негативом их всплески агрессии, истерики, непослушание. Они не слушаются не потому, что хотят проказничать, а потому, что их мозг живёт в своём мире. Кирюша как бы с нами, но в то же время нет.

Запускаю женщину домой.

Инна Фёдоровна займётся Кирюшей, даст нужные препараты, будет следить за сахаром, приготовит еду и даже займётся развивающими занятиями по курсу, искупает и уложит спать. И будет с ним до утра, пока я не вернусь со смены. Она моё спасение.

— Инна Фёдоровна, на ночь достаньте из морозилки куриное филе, пусть размораживается. Хочу сделать для Кирюши домашние полезные сосиски.

— Так давай я сама сделаю. Ты же после суток придёшь, тебе бы отдохнуть, — отвечает женщина с энтузиазмом.

— Нет, я хочу сама, — улыбаюсь как можно вежливее.

Целую на прощание сыночка, сохраняю в сердце его запах, чтобы хватило на сутки, но знаю, что не хватит, и я буду скучать уже через пару часов. Касаюсь его пухлой щёчки, такой нежной, улыбаюсь в ответ на его строгий взгляд. Знает, что я уйду сейчас. Смотрит на меня как на предателя, ещё не понимает, что такое работа и для чего мама периодически бросает его. Обижается.

Я уйду, а он закатит истерику нянечке.

— Кирюша, маме нужно на работу. Мама у тебя герой! Она спасает жизни, — пытается отвлечь ребёнка разговорами Инна Фёдоровна.

— Сынок, я вернусь совсем скоро, ты даже соскучиться не успеешь, — целую ещё раз сладкую щёчку и убегаю на смену.

На подстанции шумно.

Все обсуждают новость о том, что нашего Санька взяли под стражу.

Я молча слушаю, не вступая в диалог. Тихонько стоя в стороне, пью свой утренний кофе 3 в 1, пытаясь абстрагироваться. Потому что это я сдала его Мише. Сразу как Акмаль забрал меня из леса, позвонила оперу и сообщила о причастности Саши к смерти Вадима. Потребовалось некоторое время для сбора доказательств, но Мише удалось собрать достаточно, чтобы выдвинуть фельдшеру обвинения и арестовать.

— Да ментам плевать, кого сажать! Взяли первого попавшегося! — негодует Вера Андреевна.

— Ещё и висяки свои на пацана повесят! — вкидывает в огонь дровишек фельдшер Настя.

— Не то время сейчас! Если взяли — значит, было за что! — рявкает Лев Андреевич, решивший, что не может пропустить переполох и присоединившийся ко всем в столовой.

Желание пить кофе испарилось.

Оставляю полную чашку на столе с микроволновкой, на обеде допью.

Выхожу из столовой.

Затылком чувствую сочувственные взгляды коллег. Меня никто не дёргает, не нападает с вопросами, за что я им благодарна. Все молча жалеют и сопереживают. Ведь я больше всех общалась с пацаном. Мы были одной командой, и такая новость, как его арест и обвинение в убийстве, должна была сильно подкосить.

Я пришла на скорую после развода. Здесь никто не знает, что Санька убил моего бывшего мужа, и что это ударило сильнее, чем сам факт того, что парнишка оказался подонком.

Я попросила Акмаля найти жену Вадима. Хочу с ней познакомиться, хочу, чтобы наши дети дружили. Хочу просто по-человечески поддержать её, потому что она лишилась мужа, а её сын — отца.

Мне кажется, будет правильным оказать им поддержку.

Выхожу на улицу, на крыльце курит Фёдор.

Оценив взглядом обстановку вокруг и убедившись, что поблизости никого нет, встаю рядом с ним.

— Федь, ты ведь про Саньку тогда говорил? Что люди Артёма рядом. Ты знал, да?

— Нет, Рита. Про Сашку я сам только узнал. Хорошо прикидывался пацан. Я говорил про Акмаля и его засланного казачка. Хотел тебя предупредить.

— Значит, есть ещё кто-то?

— Сама спроси у Алиева. Вы ведь с ним в довольно близких отношениях, если я не ошибаюсь, — выпуская серый дым из лёгких, смотрит в глаза тяжёлым взглядом.

— Не ошибаешься, — киваю, грустно улыбаясь.– И все же, кто это?

– Оксанка. Пришла пару месяцев назад. Алиев прислал следить за тобой. Вот на кой ему информация о жизни на подстанции? Все хочет под контролем держать.

– Ого, я про неё и не подумала. Всегда тихая, незаметная.

– Вот то-то и оно.– Усмехается Фёдор.

Спускаюсь с крыльца, иду к машине. Сажусь вперед к Андрею.

— Ну что, Снегурка, дождалась весны? Грязь, слякоть кругом!

— Ещё нет! Вот завтра первый день весны, тогда и порадуюсь.

— Смотри, сама не растай! — шутит Андрей, трогается с парковки.

Едем на вызов:

«Мальчик 11 лет, порез руки, неостанавливающееся кровотечение».

Свет, музыка — гоним.

Когда дело касается детей — это самые ответственные и самые страшные вызовы. Нет ничего страшнее, чем вызов «ребёнок без сознания». Поэтому торопимся. Андрей нарушает правила, пролетает на красный.

Улица, дом, подъезд. Четвёртый этаж. Лифт застрял где-то наверху, медленно ползёт то выше, то ниже, собирает жильцов и никак не спускается до первого.

Психую. Бегу по лестнице наверх.

Ящик тяжёлый, из руки в руку перекладываю.

Ступени пролетают под ногами как конвейер.

Стучу в дверь, слышу быстрые шаги в квартире.

Замок открывается, меня встречает встревоженный мужчина средних лет.

Сразу отходит в сторону, даёт войти.

По его взгляду понимаю, что дело дрянь.

На полу в прихожей полно крови.

Боже.

Из зала скулит от боли ребёнок.

— Пойдёмте скорее, Рексу нужна помощь! — зовёт за собой мужчина.

Современные родители как только не изгаляются в придумывали имен детям.

Прохожу в зал, сразу метаю взгляд на диван. Пусто.

Никакого ребёнка.

— Где ваш мальчик? — строго, слегка растерянно.

— Вот же! — мужчина подбегает к собачьей лежанке в углу, гладит по голове огромную овчарку.

Пока я прихожу в себя и пытаюсь оценить адекватность хозяина собаки, он начинает быстро объясняться:

— Понимаете, Рекс на прогулке заднюю лапу порезал очень сильно. Кровь не останавливается. Все ветеринарки обзвонил — везде занято, по записи, нет свободного окошка. В экстренной ветеринарке трубку взяли, но сказали, что врачи на операции, смогут приехать только через три часа. А Рекс кровью истекает, я просто не знал, что делать, вот и позвонил в скорую. Пожалуйста, девушка, помогите! Оформите его по моему полису. Или хотите — я заплачу! Только помогите.

Мужик кажется адекватным, только напуган сильно. Потерян от переживаний и беспомощности.

— Не укусит? — решаюсь подойти ближе к собаке. — Прививки от бешенства есть?

Я даже не представляю, как лечить животных! Это совсем другое направление. Но мужика жалко, он и правда переживает за собаку как за ребёнка. А помогать — моё предназначение.

— Прививки есть, конечно. Вы не волнуйтесь, Рекс добрый. Он с виду такой грозный, а на деле — если воры в дом проникнут, так он им тапочки принесёт и оближет с головы до ног.

— Вам для охраны ещё одну собаку нужно заводить, — улыбаюсь, так как пёс поднял голову и завилял хвостом, глядя на меня.

Опускаюсь рядом с лежанкой, чемодан раскрываю, перчатки натягиваю.

— За ошейник всё же придержите, — прошу хозяина.

Тот обнимает собаку за голову, отворачивает пасть от меня.

А послушный мальчик и не выражает никакой опасности. Только поскуливает от боли и хвостом виляет.

Осматриваю раненую лапу. Крови много, не останавливается.

Обрабатываю. Перевязываю.

Нащупываю вену на передней лапе, вкалываю анальгетик и кровоостанавливающее.

Сидим все втроём, ждём, когда кровь остановится.

— Вы пока запишитесь к ветеринару. Я только кровь смогу остановить, но лечить всё равно придётся.

— Да, конечно! — мужчина отходит от собаки, берёт телефон, звонит.

Я уже почти не боюсь эту огромную псину. Решаюсь погладить. Рекс высовывает язык, лижет перчатку. Смотрит с благодарностью, как будто всё понимает.

— Записался. Нас примут вечером.

— Кровь я остановила, рану обработала. До вечера продержитесь, а дальше ветеринар посмотрит.

Встаю на ноги, взглядом прощаясь с собакой.

— Спасибо вам! — мужик готов расплакаться, голос дрожит. Деньги протягивает.

— Уберите, — строго говорю. Даже не смотрю на купюры. — Выздоравливайте.

Покидаю квартиру, спускаюсь вниз. Передаю в рацию о ситуации. Хочу сесть в машину, но звонит телефон.

Беру трубку.

— Рита, слушай внимательно. — Голос Акмаля слишком напряжён. Интонация не терпит вопросов, призывает внимать каждому слову без возражений. — Артём выжил. Его нашли те же охотники, что и тебя. Он пришёл в себя в больнице сегодня утром и мусорнулся. Сдался ментам, понимаешь? И предоставил инфу о моих делах. Алексеев этот, кореш твой, крепко схватил, не отпустит. Брать меня хотят. Мне нужно свалить из города. На сколько — не знаю. С собой тебя не зову, нет времени на сборы. Но будь готова. Как только всё уляжется, я за тобой вернусь. Поняла?

— Да. — Коротко и ясно, хотя саму трясёт от нервов.

— Умница. Рит. Я тебя люблю.

— И я тебя…

Представляю, как он улыбается.

Бездушные короткие гудки разрывают связь. Он бросил трубку.

Слишком много информации. Пытаюсь упорядочить её в голове.

Артём жив — и это радует. Я не убийца. Мои руки чисты, и совесть, теперь, тоже. Его арестовали и охотятся за Акмалем. Чувство долга перед обществом, обострённая жажда справедливости борется с любовью к бандиту. Вроде и правильно всё: преступник должен сидеть в тюрьме. Но я не хочу, чтобы его посадили.

Почему именно сейчас, когда он решил завязать?

Пытаюсь не подавать виду, как сильно кроет волнение. Возвращаюсь в машину. Андрей уже везёт нас на новый вызов, а я тону в своих мыслях.

Кричать хочется.

«Когда всё уляжется».

А если никогда? А если через год? Или два, три…

Ладно. Я подумаю об этом потом, дома, в тишине. А сейчас стараюсь отвлечься, не грузить себя ещё больше.

Вызовы пролетают как дни в календаре: температура, отравление, передоз, перитонит, давление. Сегодня нет времени даже на обед — только в первой половине дня тринадцать адресов отработала. Загруженность бешеная. Потеплело на улице, возросло число заболевших ОРВИ. Людям лень идти к врачу самостоятельно — проще вызвать скорую, чтобы послушали лёгкие и сбили температуру. Хочется кричать им, чтобы уже дошло: если у вас болит горло и температура 37, нужно идти в поликлинику.

Я осталась без обеда. Кофе в кружке на подстанции ждёт, желудок сводит и бурчит, от голода нервы ни к чёрту. Но я продолжаю улыбаться людям и делать свою работу.

Выхожу после очередного больного с бронхитом, сажусь в машину.

Андрей протягивает шаурму и картонный стакан горячего кофе.

— В этом доме на углу закусочная, — объясняет. Сгонял пока ты у пациента была.

Моей благодарности нет предела. Успею поесть, пока едем к следующему пациенту.

— Спасибо, Андрюх! — улыбаюсь искренне.

Рация трещит, по кабине разносится голос диспетчера:

— Свободные бригады — на площадь! Полиция ловит бандитов, там перестрелка, есть раненые!

Чёрт.

— Андрей, погнали! Быстрее! — руки дрожат, дыхание перехватывает.

— У нас вызов, — напоминает водитель.

— Не спорь, пожалуйста! Давай быстро на площадь! — кричу и сама не замечаю, как громко.

Раненые… Если это Акмаль? Не успел свалить из города, полиция перехватила… Ноги и руки немеют от страха.

Летим на площадь, тормозим у других бригад.

Движение перекрыто в обе стороны, площадь окружена полицейскими. Огромное количество людей в форме, машины с мигалками, глухие хлопки выстрелов.

Выбегаю на улицу, несусь в эпицентр событий.

Кто-то перехватывает, назад отшвыривает.

— Куда прёшь, дура?! — полицейский грозно рычит в лицо. — Вам приказано ждать, пока раненых из-под огня выведут! А ну, шуруй назад!

Киваю.

Отхожу. Осматриваюсь.

Ждать не могу. Сердце колотится в горле. Где-то там Акмаль.

Ещё один выстрел, крики.

Замечаю проём между двумя машинами. Щит опустили, внимание полиции сконцентрировано на бандитах, что отстреливаются из-за своих машин.

Сейчас или никогда.

Пока никто не смотрит, ныряю под ленту ограждения и, пригнувшись, бегу вдоль припаркованных автомобилей. Кто-то орёт мне вслед, но шум толпы перекрывает всё.

Пыль, запах гари, сирены.

Вижу его.

Акмаль стоит у своего перевёрнутого джипа. В руке пистолет, но он не стреляет. Просто держит, тяжело дышит. Выглядывает из-за укрытия, оценивает обстановку.

А напротив — Миша. Пользуется моментом, пока не слышно свиста пуль, пытается договориться. Кричит, приказывает сдаться. И целится. В Акмаля.

Мир схлопывается до этой линии — от его пистолета к груди человека, которого я люблю.

— Миша, не надо! — срывается с губ, но голос тонет в шуме.

Он не слышит.

Вижу, как его палец напрягается на спуске.

Акмаль только высунет голову, чтобы прицелиться, — и его убьют.

Бегу вперёд. Ноги сами несут, без мыслей, без плана.

— Рита, уйди! — кричит Миша.

— Опусти оружие! — одновременно с ним орёт кто-то сбоку уже Акмалю.– Ложись на землю!

Акмаль обращает на меня внимание, смотрит так, будто видит призрак.

— Ты что творишь… — шепчет с ошарашенным взглядом.

Потеряв бдительность, делает шаг навстречу.

Выстрел. Оглушающий, короткий.

Хватаю любимого за шею, резко закрывая спиной от опера.

Обжигающая боль в лопатке. В груди будто что-то взрывается изнутри.

Воздух исчезает.

Я не сразу понимаю, что произошло. Только тепло разливается под курткой. Ноги подкашиваются. Дышать не могу — слишком больно.

Акмаль успевает подхватить меня прежде, чем я падаю на асфальт.

— Рита! — его голос рвётся, ломается.

Слышу, как орут:

— Медика!

— Оружие на землю!

Но для меня остаётся только его лицо.

Такое испуганное я вижу впервые.

— Зачем… — он прижимает ладонь к моей спине, кровь просачивается между его пальцами. — Зачем ты… Ради кого? Дура! — орёт с ненавистью к самому себе.

Хочу ответить.

Не получается вдохнуть.

Губы немеют.

Миша где-то рядом. Его голос дрожит:

— Я не хотел… Рита… Врача! Живее!

Ко мне уже бежит Фёдор, но не имеет права подойти, пока рядом вооружённый бандит.

Акмаль поднимает руки. Сам.

Медленно кладёт пистолет на асфальт.

— Вяжите, — говорит глухо. — Только её спасите.

Полицейские налетают толпой, как пчёлы на мёд. Валят его на землю лицом в асфальт, руки за спину заламывают, наручники защёлкивают.

А он не сопротивляется.

Смотрит только на меня.

Меня перекладывают на носилки. Кто-то давит на рану. Кричат показатели, цифры, команды.

Я слышу всё как из-под воды.

Акмаль вдруг рвётся ко мне, но его держат.

— Рита, не смей умирать! — вопит, как раненый дикий зверь.

Хочу сказать, что от меня ничего не зависит.

Что чувствую его любовь.

Что люблю сама.

Но вместо слов — только тихий выдох с кровью.

И снег, который начинает падать — редкий, запоздалый.

Он тает на моём лице, смешивается с кровью на губах. Холодные хлопья касаются ресниц, и я больше не чувствую, как они исчезают.

Завтра весна, которую я так ждала…

Чувствую, как лёгкое наполняется кровью, тяжелеет, будто наливается свинцом. Каждый вдох — как через воду. Как будто меня медленно опускают на дно. Гул вокруг стихает, крики становятся далёкими, чужими. Мир сужается до узкого тоннеля.

Я не вижу моменты своей жизни. Не вспоминаю лица спасённых пациентов. Не думаю о правильности выбора.

Я думаю о курином филе в холодильнике. О том, что хотела сделать Кирюше сосиски.

И о чашке недопитого кофе на подстанции.

Прости, сынок… мама не вернётся со смены.

Хочу заплакать — но слёз нет. Только странное спокойствие, вязкое, как сон. Боль уходит, как и вся чувствительность.

Сквозь шум слышу голос Фёдора:

— Рита! Рита, смотри на меня! Не закрывай глаза!

Я пытаюсь.

Правда пытаюсь.

Его лицо размывается в мыльной пене перед глазами.

Откуда-то из далека, словно уже из другого мира, Акмаль кричит моё имя так, как никогда раньше. Так, будто если перестанет — я исчезну.

Наверное, так и есть.

Становится светлее.

Слишком светло.

Будто снег вокруг сияет. Будто весь шум отрезали одним махом. Нет боли. Нет страха. Нет холода.

Только тепло. Очень тепло. И светло. Спокойно.

Пожалуйста, пусть весна всё-таки придёт.

######################