Александра Рябова – Ловец ласточек (страница 36)
За спиной зашуршала простыня, и меня обняли тёплые руки. Но тепло их совсем не грело.
— Ты меня выдумал. Я всего лишь пустая оболочка, которую ты наполнил тем, что тебе нравится.
— Неправда.
— Тогда назови причины, — голос мой сорвался. — Твои чувства как на ладони, но они больше не отзываются во мне. Почему? Раньше они делали меня настоящей.
В груди клокотало так, словно меня в любой момент могло вывернуть наизнанку. Юлиан взволнованно сжал мою ладонь.
— Кто вообще такая Марта Овертон? Это тело принадлежит мне или ей? Чью жизнь я проживаю? Как можно существовать с буквой вместо имени?
Грудь сдавило ещё сильнее, дышать стало больно. Ноги подкосились, и Юлиан едва удержал меня.
— Ты снова вспомнила что-то? — ошеломлённо спросил он над моим ухом.
— Тебя это так беспокоит? — огрызнулась я, окончательно потеряв контроль. — Твои вопросы уже стали навязчивыми. Ты боишься чего-то? Есть что-то, что мне нельзя вспоминать? Если вернётся память, если я стану прежней собой, ты больше не будешь меня любить?
— Нет, Марта, ты всё не так поняла…
Юлиан растерялся, и я вырвалась из его объятий, бросилась к лестнице.
— Я просто хочу помочь тебе! — выкрикнул он в отчаянье.
— Тогда оставь меня в покое! — ответила я в сердцах и хлопнула дверью.
Ни шаги, ни слова не раздались мне вслед. Внизу было тихо, в моей комнате — темно и холодно. Обессилев, я припала к стене, сползла на пол и разразилась рыданиями. Лёд треснул. Чёрные воды поглотили меня, потянули вниз. Бурные потоки подхватили и трепали измученное тело, пока оно не достигло дна.
Вдруг я обнаружила опору там, где никогда бы не подумала искать.
Слёзы унялись. Песок подо мной был на удивление мягким и тёплым. Он забивался в волосы, шуршал по коже, убаюкивая. И я уснула в одиночестве, под невесомым песочным покровом.
Только ночное небо молчаливо наблюдало за мной через потолочное окошко.
Воспоминание: Птицы
Тау показывал мне птиц. Я согласилась не столько из интереса, сколько от скуки, просто чтобы оставшиеся две недели поскорее прошли. И хотя я не собиралась всерьёз внимать его рассказам, вдруг обнаружила, что ловлю каждое слово. Даже если мы наблюдали за скворцами или высматривали в ветвях зяблика, едва заслышав хорошо знакомую песню, Тау был полон энтузиазма. Мне нравилось видеть искры в его глазах. Бинокль приятной тяжестью ложился в ладони, ремешок чуть щекотал шею. Отражаемый в окулярах мир почему-то казался ярче. Близ вышки щебетали лазоревки, в ивах на берегу речки гнездились жуланы, а в кустах черёмухи мелькали славки и камышовки.
Птицы никогда не привлекали меня. Но, пусть я и находила это странным, они пробудили во мне угасшую тягу к рисованию. В плавных линиях их крошечных тел, в штрихах их оперения, столь поразительно простых, было нечто непередаваемо прекрасное.
В ночные часы, когда я безуспешно пыталась заснуть, голос рассказывал мне о мире, в который обещал отвести. А однажды утром на моём столе появилась книга. Потрёпанная, пахнущая старостью, однако запах этот в чём-то сильно отличался от того, что я слышала раньше. Он принадлежал другому миру. Как и сухой хруст корешка, как и шероховатость страниц.
— Магия? Ты ничего не говорил о магии.
«Поэтому здесь эта книга, — ответил голос. — Она поведает тебе о магии моего мира».
— Она научит меня ею пользоваться?
«Нет. Этому тебя не научит ни одна книга. Свою внутреннюю магию ты должна открыть сама».
— Внутреннюю?
«Каждый странник обладает внутренней магией. Она есть отражение ваших сокровенных желаний и стремлений, что становятся её источником. Источник формируется со временем. Уже скоро твоя магия проявит себя».
Больше голос ничего не сказал. Свыкшаяся с ожиданием, я бы легко отбросила мысли о внутренней магии до поры, если бы не одно но. Сокровенное желание. Было ли у меня такое?
Или вернее, как давно у меня не осталось никаких желаний?
Жаль, никто не мог ответить на мой вопрос. Даже Тау, который, казалось, понимал так многое и без труда угадывал моё настроение, вряд ли бы разглядел что-либо в глубине моей души. Впрочем, спросить его всё равно не было лишним.
— А! — коротко воскликнул Тау, отняв бинокль и тут же снова приставив к глазам. — Да ладно, не может быть.
Солнце светило ярко в тот день. Было приятно смотреть на чистое небо, на сочную зелень в золотых лучах и вдыхать запах ещё влажной земли, но жара толстым одеялом укутывала тело, делая его практически неподъёмно тяжёлым. Тень под крышей вышки едва ли спасала. Подтянувшись на перилах, я встала с пола и взяла бинокль.
— Что ты там увидел?
— Зарянка, — Тау неопределённо указал в сторону прибрежных кустов. — Так странно. Они никогда здесь не гнездились, да и не должны, не их это биотоп. Разве что кормиться прилетела. Но почему сейчас? Ладно бы осенью, но летом? — Нахмурившись, он постукивал пальцем себе по носу. Жест до того милый, что непременно вызывал у меня улыбку.
— У зарянки оранжевая грудка, да?
— Да-да. Видишь её?
— Не-а, — я опустила бинокль, даже толком в него не посмотрев. — Наверное, улетела уже.
— Наверное, — сказал Тау расстроенно, но проверять не стал, лишь повернул голову в сторону реки. Впервые он был передо мной таким, слегка печальным и задумчивым. Замер, точно на фотографии. И хотя черты его были как никогда отчётливыми, они всё равно ускользали от меня.
Не отрывая от Тау взгляда, я сложила руки на перилах и подпёрла подбородок ладонью. Забравшееся под крышу солнце пекло макушку. Что-то колыхнулось внутри. Что-то до боли знакомое, но сокрытое так глубоко, что не дотянешься. И хуже всего было осознавать, что я сама погребла это нечто там, на глубине.
— Зачем ты наблюдаешь за птицами? Не думаю, что ты собираешься стать орнитологом. Но и на простое хобби это не похоже.
Он шелохнулся, словно от дуновения ветра; его губы приоткрылись, но голос прозвучал сразу со всех сторон:
— Ласточки.
Громко захлопали крылья. Я обернулась, но птиц нигде не было. А когда снова посмотрела на Тау, встретила его блестящие глаза. Ясные, без тени печали.
— Ласточки?
— Да, они часто тут бывают. Мы их видели, помнишь, небольшие стайки? Ловят мошек, купаются в речке — и всегда в полёте. Красивые птицы.
— Симпатичные. Так и что с ними?
Тау улыбнулся.
— Слышала про ласточку с золотым крылом?
Я лишь недоумённо пожала плечами.
— Очень редко можно встретить её близ воды. Она ничем не отличается от других, только нижняя сторона её крыльев блестит на солнце золотом. Говорят, если поймать такую ласточку, она исполнит любое желание.
— Так это легенда?
— Может быть, — посмеялся он. — Но я почему-то в неё верю. Вот и высматриваю тут золотую ласточку. Мечтаю встретить её однажды.
— Хочешь её поймать?
В листве зашуршал ветер. Тау молчал, смотрел куда-то вдаль — я не могла проследить, где заканчивался его взгляд. Но исходивший от него свет был таким тёплым. Меня охватил странный трепет, душевный подъём, какой я не испытывала уже очень, очень давно. Словно на короткую минуту вернулись лучшие времена моей жизни.
— Думаю, это замечательная мечта, — сказала я. — У меня вот совсем никакой нет. Ни мечты, ни желаний.
— Ещё появятся, — сказал Тау. — Можешь мне поверить.
— Поверить… — Трепет утих, и в груди осела сладковатая тоска. — Хотелось бы. Но, кажется, не осталось ничего, во что бы я могла поверить всем сердцем.
Солнце грело мои похолодевшие пальцы. Высокая трава качалась и дрожала на ветру. Было тихо.
И в небе над рекой танцевали ласточки.
Пропавшие
Общежитие стояло особняком, и хотя его стены были выкрашены в привычные для Тьярны тёплые цвета, выглядело оно неприветливо. Не то уплощенная крыша придавала ему неуютный вид, не то решётчатый забор, огораживающий территорию. Невысокое и вытянутое, с общим входом посередине, здание больше напоминало учебный корпус или филиал какого-нибудь института, чем жилой дом. Закрытые окна, пустые балконы и недвижимая тишина. Как мне и говорили, редкие странники задерживались здесь надолго.
Ворота были распахнуты, охранник, чья седая голова виднелась в окошке небольшой пристройки, похоже, клевал носом. Я стояла в шаге от тонкой линии, что отделяла территорию общежития от тротуара, и ждала, пока Юлиан достанет из багажника мои вещи. Он не спешил. Как будто надеялся, что я вдруг передумаю. Но я, пусть и не была твёрдо уверена в своём решении, точно не собиралась возвращаться в квартиру к Юлиану. И его уговоры ничуть меня не переубеждали, лишь портили настроение.
Наконец он прикатил к моим ногам чемодан и водрузил сверху увесистую сумку. Всё нажитое мной за три проведённых в Тьярне месяца. Довольно много для столь короткого срока. Но в то же время так мало, чтобы описать жизнь одного человека. Значило ли моё существование хоть что-нибудь для этого мира? Если здесь странники — люди без прошлого и будущего, задерживающиеся на этих землях лишь на какую-то пару лет, то в чём состоит их настоящая ценность?
Я мотнула головой, отгоняя мысли, и посмотрела на Юлиана.
— Ну, тут и распрощаемся.