Александра Морозова – Светя другим – сгораю (страница 25)
– А как ты хотел? – спросил он. – Ты так внезапно появился, что напугал её.
Матвей схватил дурацкую бумажку, с шуршанием затрепетавшую и опавшую у него в руках.
– Напугал? Чего ей бояться?
– Иногда прошлое пугает больше, чем настоящее или будущее, – заметил Пашка. – Дай ей время, и она передумает.
Матвей рассматривал детали, пытаясь сообразить, с чего начать. Из всего выходило, что шкаф небольшой и собирается просто, но мозг отказывался думать.
– Что-то не припомню, чтобы Алика часто меняла свои решения, – пробурчал он и откинул инструкцию. – Так разберусь. Я уже собирал нечто похожее.
– Алика не любит решения, продиктованные страхом. Через пару дней она поймёт, что просто струсила, и ещё сама будет искать с тобой встречи. Страх делает человека рабом, а Алика не из покорных.
Матвей пожалел, что пропустил момент, когда Пашка стал философом. От уверенного голоса и взгляда умного мужчины, которым стал некогда излишне романтичный подросток, Матвей почувствовал себя мальчишкой. Когда только Пашка успел так повзрослеть?
– Из-за тебя Алика не попала к психологу, – продолжал он. – Она обычно в понедельник всегда опаздывает к нему, а тут, после встречи с тобой, разнервничалась и вообще не поехала.
– Она посещает психолога?
Матвей припоминал, что Алика вчера куда-то торопилась.
– Да, – ответил Пашка. – Трижды в неделю.
– Зачем так часто? У неё что-то случилось?
Пашка неопределённо пожал плечами.
– Много чего случилось за это время. Алика изменилась.
– Я заметил. – Матвей отложил отвёртку. – Что с ней, Паш?
Пашка глубоко вдохнул.
– У неё сейчас очень тяжёлый период. Надеюсь, она это преодолеет.
Матвей тревожно посмотрел на Пашку, ожидая пояснений. Но брат Алики молчал, сжав губы так, что они побелели. Не расскажет. Наверное, дал сестре слово.
– А этот Никита? – спросил Матвей, возвращаясь к шкафу. – Какой он?
– Никита-то? Как тебе сказать…
– Как есть говори.
– Мы с ним не поладили, – признался Пашка. – Он парень с двойным дном. Любит играть на публику, всем нравиться. А, на самом деле, нравиться-то особо нечем.
Матвей на миг замер.
– Я о нём другое слышал.
– Не удивлён. Его вообще все обожают, пока получше не узнают. Весь такой приветливый, галантный, разговаривает вежливо, обтекаемо – юрист, что ты хочешь.
– То есть он не тот идеальный супруг, про которого мне говорила Оксана? – спросил Матвей, чему-то неосознанно радуясь.
– Оксана? – переспросил Пашка, но тут же вспомнил сам. – А, Оксана! Врач, что лечила мать Никиты, и твоя бывшая. Алика говорила, что они встретились. Нет, Оксане Никита просто запудрил глаза.
– Пудрят обычно мозг, – поправил Матвей, мысленно перепроверив себя. – Если я не забыл русский язык совсем.
– Значит, мозг. Ты же знаешь, я во всех этих оборотах не силён. Алика вечно надо мной смеётся.
Матвей долго возился со шкафом. Всё-таки одному несподручно. Был бы ещё шуруповёрт…
– Да брось ты его, – несколько раз говорил Пашка. – Я потом сам закончу.
– Мне немного осталось, – упрямо крутил отвёрткой Матвей. – Ты пока рассказывай, рассказывай.
И Пашка рассказывал. В основном о том, как сам поступил в институт и о недолгом времени, что ему удалось там поучиться. Они с Матвеем словно очутились в родном Первом меде: вспомнили преподавателей, лекции которых довелось слушать обоим, шутки, которые годами блуждали по университетским коридорам.
Один раз Пашка всё-таки поднялся и пошёл на кухню ставить чайник. Матвей хотел его остановить, но брат Алики проявил настойчивость, достойную своей сестры.
– Ты гость, – сказал он Матвею. – Лена бы меня отчитала, если бы я не напоил тебя чаем.
Они поговорили и о Лене. Сначала о хорошем: Пашка вспомнил, как на седьмой день рождения – первый праздник после детского дома – она подарила ему велосипед. У него до этого был маленький, детский. А тут настоящий, какой отец ему обещал, но не успел купить. На больших колёсах.
– Я и до педалей-то еле дотягивался. Но радовался страшно…
А потом, немного помолчав, Пашка рассказал о дне, когда Лены не стало.
– Всё было как обычно. Она ни на что не жаловалась. Лена вообще никогда не жаловалась. Собралась утром, уехала на работу. Кружку с недопитым кофе забыла на столе. Браслеты достала из шкатулок, пока решала, какой наденет, да так и оставила на комоде. А днём нам позвонили и сказали, что её больше нет. А я, знаешь, всё как будто ждал её. Вот понимаю, что не придёт, а всё равно. Как будто она уехала куда-то и должна вот-вот позвонить.
– Да, – сказал Матвей. – Я чувствую то же самое. Даже выговорить это не могу –
– Вот и я так же. Даже после похорон не успокоился. На работу к ней ходил. Просил, чтобы мне подробно описали её последние минуты. Думал, если представлю себе всё это, то смирюсь, поверю. Но я только со временем смирился. И то не до конца. Алика говорит, что Лена слишком любила жизнь, чтобы умереть окончательно. – Пашка снова помолчал, а потом добавил: – Нам очень её не хватает. Особенно Алике. Она ведь из тех, кого надо просто любить. Вот какие они есть – такими и любить. И Лена её так и любила.
Матвей молчал.
Они допили чай. Пашка убрал со стола, Матвей вернулся к шкафу. Уже в комнате, чтобы разогнать туман печальных мыслей, стал рассказывать историю из своей ординатуры.
– Однажды привозят в больницу мужчину с травмой головы, – сказал он, закручивая шуруп. – Без сознания. У него кровь скопилась в лобной доле. Оперировал нейрохирург, а я ассистировал. Всё прошло хорошо и относительно быстро. Я остался на дежурство. Ночь была спокойная. Заполнил карты и прилёг в комнате отдыха, но не прошло и получаса, как меня разбудила медсестра, молоденькая совсем, и сказала: «Your patient has passed away» –
– Синдром Котара! – воскликнул Пашка. – Я читал о таком.
Матвей улыбнулся и даже немного растерялся оттого, что Пашка правильно назвал диагноз.
– Ага. Пациент был уверен, что мёртв, хотя всё говорило об обратном. Я сначала не понял, думал, может, шок или что-то ещё. А он смотрит мне прямо в глаза и говорит, что мёртв. Даже как он умер рассказал. Упал с крыши своего загородного дома, когда полез поправить антенну. Я ещё раз проверил показатели и послал медсестру за психиатром.
Пашка, рассмеявшись, дёрнулся, ойкнул, схватился рукой за спину, но боль не уменьшила его смеха.
Когда упорство победило и шкаф наконец-то был собран, Матвей решил ехать домой.
– Не знаю, как благодарить, – улыбнулся Пашка. – Золотые руки – сразу видно! Ты без машины? Поздно уже, метро закрыто. Оставайся, кресло раскладывается, спать есть где.
– Я на такси.
Матвей бы с радостью остался. Такого друга, как Пашка, ему ужасно не хватало. Столько всего хотелось рассказать, стольким поделиться, но он трезво рассудил, что Пашке нужен отдых, а если он останется, они не замолчат до самого утра.
– Я завтра приду тебя навестить.
– Приходи, конечно, какой разговор, – улыбнулся Пашка. – Давай тогда я тебя провожу.
И он заёрзал на диване.
– Нет, Паш, не надо. Я помню, где выход. Отдыхай.
– Ничего-ничего, – отозвался Пашка, с трудом поднявшись. – Немного пройтись мне будет даже полезно, а то утомился уже бока греть. Да и тут такие черти живут, незачем тебе одному лазить.
Матвей даже рассмеялся.
– Если меня будут бить, то ты сейчас вряд ли мне чем-то поможешь.
– Если я буду рядом, то, скорее всего, бить тебя не станут, – ответил Пашка то ли в шутку, то ли всерьёз.
В коридорах и на лестнице было темно. Некоторые отверстия для лампочек в потолке пустовали, из других торчало остриё разбитого стекла. Проходы подсвечивали уличные фонари, приблизившие плафоны к самым окнам второго этажа.
– Я думал, это жильё необитаемо, – сказал Матвей, подстраиваясь под медленный шаг Пашки. – Когда к тебе шёл, ни души не встретил.
– Ты просто рано пришёл, – негромко объяснял Пашка. – Они все к ночи оживают, хотя сегодня да, непривычно тихо. Жди беды.
Он шёл, корчась и хватаясь руками за стены. Матвей пожалел, что не настоял на соблюдении постельного режима.