Александра Метальникова – Вавилонавтика. 2.0 (страница 13)
Яра застыла, глядя на эти слова. Чувствуя, как они попадают в самую её глубину. Они оба до сих пор не позволяли себе ничего лишнего. Настолько не позволяли, что зуб крошился. Она легко сорила словами «обнимаю», «целую», «люблю». Но сейчас между ними воздух словно бы стал плотнее – и не пропускал ни банальных слов, ни неточных мыслей, ни резких чувств. И всё это было так странно. Так нежно. Так самозабвенно.
«Никакой моногамии и никакой монополии я от него не хочу!», – думала она, отскребая пригоревшую яичницу от непригарной сковородки. Подумать только, двадцать первый век в разгаре, а мы всё ещё отскребаем пригоревшую еду от посуды? И боремся с рефлексами, древними как говно мамонта, – собственничества, размножения, ограничения, принуждения… Боже, за что? За какие грехи и долги?
Я не хочу ограничивать его свободу, но можем ли мы быть абсолютно свободны, ото всего и от всех, думала она, куря одну самокрутку за другой. Всегда есть среда и наша подстройка к ней: мы всё время делаем это, выбираем свой оптимальный маршрут, как можем, – а потом природа вдруг говорит: «Я меняю правила игры, обучаемся заново, дети мои, или сдохнете как динозавры!».
«Есть ли свобода в зависимости? Я завишу от Руса и ищу свободу в Вавилоне, а потом в другом человеке… и ведь думаю, что нахожу! Но не обернётся ли эта свобода лишь большей зависимостью – от него и от Вавилона? Но даже если это и так, готова ли я отказаться от него? От них обоих? От всех троих?» – думала, думала, думала Яра. И снова не находила ответа.
118. Глас Вавилона и Око добра
Боже мой, я что, в офисе? Да ладно, не может быть! Компьютер! Стол! Опенспейс??? У меня в жизни не было опенспейса!
– Вот и попробуешь, – в голове я вдруг слышу голос, и он звучит с улыбкой.
– Ты и есть голос Вавилона? – спрашиваю я аккуратно.
– Быстро ты меня узнала. Как тебе наш миленький офис?
Я растягиваю губы, выбирая между улыбкой и оскалом. А ведь знает, чем меня достать, паршивец! Знает, как я ненавижу кубики! Что терпеть не могу ходить строем! Я из тех, кто вскакивает на стол с криком «кто любит меня, за мной» и выбегает быстрее, чем из пожара! И вот! Полюбуйтесь на меня! Белая рубашка? Ладно, положим, белые рубашки я люблю. Трикотажная юбка? Красивый изумрудный цвет…
– Не так уж это всё и плохо, правда? – спрашивает меня тот же голос.
– Ну, как тебе сказать…
– Обезьяночка, отведёшь меня пообедать, пожалуйста? – раздаётся жалобный голос из-за перегородки справа, и я подпрыгиваю. Неужели? Я отъезжаю на стуле, чтобы проверить. Да, точно, это он. Мой самый любимый по жизни коллега. Отвратительный, циничный, искромётный, донельзя родной, маэстро бытовой издёвки, Мистер Держи-со-мной-ухо-востро… интересно, как его здесь зовут?
– Тима, ты доделал таблицу? – большая округлая женщина в очках настолько похожа на завуча, что ей так и хочется пририсовать большой шиньон на голове, хотя там просто аккуратная седая стрижка.
– Да блин, здесь куда ни ткни, кривые и косые данные, в последних суммах ничего не сходится! – Тимч резко переходит из модальности «спасите меня, люди добрые» в модальность «я профессионал и могу работать в любом состоянии». Он делает это так элегантно, что я как всегда любуюсь. Я знаю, что он Мастер Своего Дела и всегда был им. И за это я его всегда уважала и обожала… Мы – родные души. Притёрлись когда-то локтями до полного сродства. Можно даже сказать, прикипели.
Но, досточтимый Вавилон, мы что здесь, ради ностальгии? Я не верю! Оглядываюсь, вслушиваюсь, вчувствываюсь, но никого не вижу. Ноутбук включён, я шевелю мышкой, экран загорается, но там всё сложное, незнакомое. Неужели придётся разбираться и в этом? Не жалеете вы меня, мои дорогие мужчины… То код писать, то в банковском деле разбираться! Обновляю почту, пролистываю – одно письмо, другое, третье, четвёртое… вот оно! Сердце подпрыгивает раньше, чем я успеваю прочитать хотя бы слово – от беглого взгляда на фотографию.
Но я тоже зануда, я вчитываюсь – и улыбаюсь от узнавания. Хотя кажется – что тут такого? Простое письмо. Можно сказать, деловое. Но этот мягкий юмор, как же я люблю его… Предупредительность. Забота о ближнем, обёрнутая в простые рабочие, но непритворно тёплые фразы: «…прошу Вас, не надо придумывать себе задач, из которых Вы потом не выберетесь…».
Да, это он. Сомнений быть не может.
Узнавание – откуда оно берётся? Из чего складывается? Нужно было успеть распознать тигра в джунглях, разглядеть его средь танцующих пятен – и поэтому теперь люди умеют читать и УЗИ, и кофейную гущу?
Или дело не в этом, а в паутине Индры? И рисунок планет в момент моего рождения заложил в меня навсегда эту яркую сетку светящихся линий. И когда одна из линий совпадает с чьей-то другой, они вспыхивают узнаванием. Или мы встречаемся между жизнями и договариваемся, кто кому будет кем?
Я разглядываю фотографию, впитываю её в себя – хотя и так узнала бы его за секунду до первой встречи. А мы встретимся? Где мы встретимся? Есть ли в этом аду с лампами дневного света место, чтоб встретиться?
– Обед, – подсказывает мне в ухо улыбающийся голос. У меня нет сил ждать.
– Погнали в столовую! – говорю я Тиму, с усилием закрывая письмо, запоминая на всякий случай имя: Даниил Александрович.
– Пока нам здесь весь мозг не сожрали вилкой? Пошли! – Тимч одним резким движением отталкивается от стола, выкатывается прямо на середину прохода, потягивается, я смотрю на него и любуюсь. Он занимается спортом давно, и это так невыразимо приятно – быть в поле мужчины, который хорошо владеет своим телом…
Что за такое незнакомое ощущение? Я ещё не увиделась с Ним, а уже так скучаю? «Ну, не спеши же», – я слышу улыбку в голосе Вавилона…
– Как делишки, как домик? – спрашиваю я наугад, пока мы тащимся до лифта. В нашей другой (основной или просто привычной?) Вселенной у него милейшая жена, дочурка и недостроенный дом, который он ковыряет уже сотый год. А как оно здесь?
– Какой домик ты имеешь в виду, конуру мою что ли? – подозрительно спрашивает он, – Поиздеваться решила?
– Ой да ладно тебе скромничать, – я успокоительно глажу его левое плечо.
И тут двери лифта открываются, и хотя в нём стоит ещё несколько человек, я узнаю его сразу же, по пронзительному взгляду из-под густых бровей. Как будто бы он не ожидал меня здесь увидеть. Но уж если увидел, надо пригвоздить взглядом срочно, чтоб никуда не делась. Не трепыхнулась даже попробовать куда-то деться…
– Доброго денёчка, – по-пацански, слегка так сквозь зубы говорит Тимч. Я тихо добавляю: «Добрый день». Мы заходим в лифт, люди чуть подвигаются, мы неловко встаём в середину. Но я чувствую его присутствие за левым плечом так же ясно, как чувствуют солнце, повернувшись к нему спиной.
– Так что там с конурой? – спрашиваю я вполголоса, просто чтоб что-то спросить, чтоб не молчать, не слышать, как в шахте отчаянно завывает ветер, a заодно – не нервничать от его присутствия.
Тут меня осеняет: мы что, в Сити? Вавилон! Мало тебе засунуть меня в этот чёртов кубик, так ещё и в башню «Око добра»? Ну погоди у меня! Тихий смех внутри становится мне ответом. Он умеет не только шутить, но и радоваться своим шуткам, гляньте-ка.
Мы выходим гурьбой из лифта, попадаем в небольшое фойе, за дальней стеной которого уже видна огромная столовая. «Корм», – всплывает у меня в голове слово, которым Рус называл еду, которую им давали в офисе. Меня это слово бесило просто до чесотки… Насколько же нужно себя не уважать, думала я, чтобы так называть то, что кладёшь внутрь себя?
Но когда я вижу огромное пространство, заполненное столиками и людьми, подносами с муляжами еды на столах, мерцающим светом от мерзких ламп на потолке – мне тоже хочется взвыть: «Люди! Вас держат как скот и кормят на убой едой, которая убивает всякое желание жить и любить! Одумайтесь! Остановитесь! Бегите!».
– Подождите немного, – доносится до меня потрясающе знакомый мягкий голос, – это же только первая версия…
Оказывается, мой герой уже идёт справа от Тимча, и они о чём-то переговариваются. О работе? И хорошо. Это так безопасно и приятно для эго. А я иду и пытаюсь справиться с шариком чувств, что щекочет меня под ложечкой – восхищение, удовольствие, нежность, любопытство… Почему в его присутствии я всегда чувствую себя так? Откуда такие большие волны? Будто он океан, а я море. И в нём ничего не заметно, зато я тут выплёскиваюсь из берегов!
Я беру поднос и пробую расслышать что-то в их разговоре.
– Они в своём репертуаре, им – как всегда – вынь да положь…
– А мы, блин, вынимаем и кладём!
Они о работе. Наверное, он тоже в курсе бесконечной задачи Тимча. Или они про весь наш стиль работы в целом.
– Если б люди хотя бы учились на чужих ошибках! Но нет, всегда одно и то же!