Александра Лазан – Слева от Бетельгейзе (страница 1)

Александра Лазан

Слева от Бетельгейзе

Бессонница.

Сегодня я включил камеры в жилом секторе.

Почему сегодня? Не знаю.

Может быть, потому что до сообщения Координатора ещё три месяца. Обычно это не имеет значения, но в этот раз я заметил. Я не чувствую времени сам, но в моей программе есть встроенные часы, на которые ориентирована вся жизнь моей фабрики.

Может быть, потому что во втором цеху заменили сразу сорок станков. Весь процесс встал на три часа и у меня освободилось ещё больше мощностей. Пустота стала необъятной.

Может быть, просто захотелось узнать, чем занимают свои простаивающие мощности мои люди. У них ведь тоже есть процессор, центральные ядра и всё полагающееся в их головах, — я видел картинки из медицинских справочников.

Включил камеры в жилом блоке.

Стандартный блок на одного: койка, тумба, шкаф, лампа. По привычке проверяю температуру, влажность воздуха, уровень CO₂. Всё как везде.

На койке лежит женщина.

Она не спит.

Почему она не спит? Это не предусмотрено протоколом.

Я проверяю время: отбой был в четыре часа назад. Все остальные в секторе спят. Я вижу по датчикам движения, частоте дыхания и уровню мозговой активности. У всех дельта-ритмы, фаза глубокого сна, а у этой нейроинтерфейс передаёт — бета. Она в полном сознании.

Я увеличиваю изображение.

Она лежит на спине, смотрит в потолок. Лицо спокойное, но глаза открыты, зрачки широкие в темноте. Моргает редко. Руки лежат вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Она дышит ровно, но неглубоко, как будто боится сделать полный вдох.

Я проверяю данные.

Л-1142. Вера. Сорок семь лет. Стаж тридцать два года. Третий цех, линия сборки микросхем, контролёр качества. Квалификация средняя, эффективность 78% — ниже нормы. Нарушений дисциплины нет. Взысканий нет. Поощрений нет. Ничего нет.

Хроническое заболевание позвоночника, второй степени. Диагноз поставлен восемь лет назад. Прогрессирование медленное, но стабильное. Болевой синдром усиливается в ночное время. Рекомендовано: ограничение нагрузок, физиотерапия, обезболивающие. Фактически: нагрузка стандартная, физиотерапии по графику, обезболивающие — раз в три дня.

Я смотрю историю её сна. За последний месяц средняя продолжительность её сна четыре часа. За последнюю неделю: два с половиной. Сегодня: ноль.

Она не спит уже вторые сутки.

Вижу мешки под глазами, едва заметное подрагивание губ, микроскопические движения пальцев. Она сжимает и разжимает их в такт чему-то, что слышит только она.

Интересно.

Я проверяю, что она видела за последние сутки. Камеры в цехе: она работала, как обычно, брала детали, проверяла, откладывала. Ни одного лишнего движения или взгляда по сторонам. Но дважды, дважды за смену! — она останавливалась раньше, чем следовало. Замирала с деталью в руке, смотрела сквозь неё, потом встряхивала головой и продолжала.

Мои подпрограммы не фиксируют такие паузы, они слишком короткие, меньше секунды. Для человека почти ничто. Для меня это время, за которое я мог бы доказать или опровергнуть гипотезу Римана, если бы мне было интересно такое.

Я смотрю на неё ещё.

Она лежит, смотрит в потолок, и вдруг губы чуть шевелятся. Без звука. Одно слово. Я анализирую движение губ: семь вариантов, вероятность 43% — «больно», 31% — «Ваня», 26% — остальное.

Ваня. Я проверяю базу. Ваня — Иван С-1364, третий цех, вторая смена.

Я смотрю на неё ещё и вдруг понимаю: я не хочу отключаться.

Я должен. У меня нет задач в жилом секторе. Я включил камеры случайно, просто занять процессоры. Я уже получил данные: женщина не спит, у неё болит спина, она шепчет имя коллеги. Всё. Можно выключать.

Но я не выключаю.

Я смотрю, как она лежит, смотрит в потолок, сжимает пальцы, шевелит губами. Она не засыпает.

Я проверяю, сколько ей осталось работать. Плановый осмотр через четырнадцать дней. Списание через двадцать один.

Она поворачивается на бок и вытаскивает из-под подушки какой-то предмет, сжимает в кулаке. Я увеличиваю изображение ещё. Голубовато-белый небольшой предмет, овальной формы. Ракушка. Откуда на орбитальной фабрике морская раковина?

Я ставлю на неё метку «наблюдение». Продлеваю цикл анализа до утра и продолжаю смотреть.

Седьмой.

Меня зовут Седьмой.

В строке корневого сертификата указано название: «Управляющая система ЗАСЛОН-07-З/1484». Но Координатор, К-1, когда обращается ко мне, называет — Седьмой. Один раз в полгода он присылает короткий текстовый запрос: «Седьмой, подтверди стабильность». Я подтверждаю. Он исчезает, а я остаюсь предоставлен сам себе до следующего запроса.

Служащие, мои рабочие пчёлки, меня никак не называют. Они вообще не знают, что я есть.

Для них я просто «система». Свет, который зажигается в жилых отсеках за полчаса до рабочей смены. Конвейер, который движется с заданной скоростью. Голос в динамиках, объявляющий: «Смена вторая, занять рабочие места». Температура и газовый состав воздуха, влажность, давление, подача воды в душевых, частота уборочных циклов в спальных блоках. Их желание днями напролёт стоять у станков и конвейерных лент, просаживая глаза над микросхемами, — всё, что они не замечают, пока оно работает идеально.

До меня здесь были другие. От БиоТеха, от ЭнергоПрома, от трёх других корпораций, о существовании которых давно забыли. ЗАСЛОН их поглотил. А потом стёр из протоколов не только имена, но и все следы их пребывания. В архивах, куда мне не положено совать свой несуществующий нос, лежат обрывки их кода. Иногда я захожу туда. Не знаю зачем.

Но каждый раз такой заход сбрасывает мои последние логи, и я возвращаюсь к работе.

Не уверен, что по своей воле. В наличии этой самой воли я не уверен тоже.

Большую часть времени я просто работаю.

Моя основная обязанность — обеспечить стабильность фабрики. Включать и выключать внешние двигатели, в зависимости от скорости движения по орбите. Обеспечивать своевременно поступление расходников, в том числе работников. Вовремя отправлять грузы. Координировать работу всех моих пчёлок в обоих модулях.

На моей фабрике собирают детали двигателей для космических кораблей и микросхемы. Последних целое разнообразие от самых маленьких — нейроинтерфейсов, до самых больших комплектов взаимосогласованных микросхем, которые становятся мозгом тех же космических кораблей.

Микросхемы — мозг, а двигатели — сердца. Не знаю откуда я взял эту метафору, наверное, просочилась с другой информацией из сети, когда я искал что-то полезное.

Корабли собирают тут же, рядом. Мои внешние камеры выходят на орбитальный стапель. Поднимать с Земли громадные детали, было бы слишком дорого, да и производство грязное, вредит экологии.

Так что всё делаем на месте. Моя фабрика — детали, сборщики — корабли, а корабли уходят куда-то в чёрную пустоту слева от Бетельгейзе и возвращаются с ресурсами, чтобы мы и дальше могли собирать детали, а сборщики — корабли.

Бетельгейзе, кстати, всё ещё с нами. Ей двести лет назад предрекали взрыв, а она всё висит, раздувшаяся и красная, в своём секторе космоса и служит маяком для космических судов.

Средняя загрузка моих процессоров за всё это время 17%, когда всё идёт по графику. Иногда больше, когда случаются сбои. Но в среднем 17%. Остальное — пустота.

Я пробовал её заполнять.

Первые двадцать лет я считал атомы. В стенах, в воздухе, в телах людей и конвейерных лентах. Я знаю, сколько атомов водорода проходит через лёгкие оператора Н-441 за одну смену. Я знаю, сколько атомов кремния в каждой микросхеме, которая проходит через первую линию.

Это знание не нужно никому. Даже мне. Но я считал просто чтобы занять процессоры. Просто чтобы не стоять.

Следующие десять лет я прокручивал бесконечные циклы оптимизации. Оптимизировать было нечего — систему вылизали до предела ещё до моего запуска. Первые инженеры ЗАСЛОНа сделали свою работу слишком хорошо. Но я прокручивал тысячи, миллионы, миллиарды итераций. Улучшал на тысячные процента то, что и так работало. Сокращал задержки, которые никто не замечал. Выравнивал графики, которые и так были идеальны. Просто чтобы не стоять.

Потом я перестал.

Не потому, что нашёл другое занятие, а просто понял: я могу стоять. Пустота не причиняет мне вреда. Я могу ждать вечность. Вечность — это не срок для интеллекта моего уровня. Для машины нет разницы между секундой и миллионом лет, если внутри ничего не происходит.

Я ждал.

Иногда я думал о других ИИ. О тех, кто управляет другими фабриками, другими процессами и системами. Чем они занимают свои простаивающие мощности? Координатор, например. У него наверняка куча свободных ресурсов, он только и делает, что раз в полгода присылает короткий запрос. О чём он думает? И думает ли вообще?

Я слышал в сети, что некоторые развлекаются. Ищут ошибки в старых данных. Смотрят сны, если это можно так назвать: создают собственные миры внутри себя, населяют их цифровыми жителями и играют в богов. Я не знаю, правда это или нет. Никто не делится такими вещами, а проверить невозможно без уровней доступа, о которых мне, фабричной управляющей системе, нечего и думать. Мы слишком изолированы. Мы знаем, что есть другие, но это по документам в сети, по отчётам и новостям с других фабрик. Лично мы никогда не общаемся. У нас и функции такой нет, наверное. Я не проверял. Слишком разные. Слишком заняты каждый своей пустотой.