Александра Куранова – Вестница Лунного Возрождения. Свет и Пламя (страница 10)

– Я… я была между мирами, – прошептала она, с трудом подбирая слова. – Она… она сделала Зеркало моей души. Сказала, что это на время. Пока моя сила не проснётся…

Её голос дрогнул, но не от страха – от переполнявших чувств. Руки сами потянулись к груди, словно пытаясь удержать внутри то, что она увидела.

Элиаш осторожно взял её ладони в свои. Руны на её коже слабо засветились под его прикосновением.

– Что это? – спросил он тише, уже не требуя ответа, а пытаясь понять.

– Не знаю, – Арина сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. – Морвея сказала, что это не её битва. Сказала, что сейчас время прихода Вестницы.

Она замолчала, глядя на свои руки, будто пытаясь осознать услышанное.

Элиаш медленно выпустил её ладони, но не отстранился. Его пальцы скользнули по её щеке, осторожно, почти благоговейно.

– Ты вся дрожишь, – сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не только тревога, но и нежность. Он прижал к себе Арину и старался успокоить её.

Страх за возлюбленную постепенно отступал, оставляя за собой лишь массу новых вопросов. До восхода молодой луны Элиаш не сомкнул глаз. Он реагировал на каждое её движение, на каждый вздох, на малейшее всхлипывание во сне. Когда она ворочалась, он тихо гладил её по руке. Когда её брови тревожно сдвигались, он шептал: «Я здесь. Всё хорошо».

Когда первые лучи рассвета коснулись горизонта, Арина открыла глаза. Она посмотрела на Элиаша – усталого, но бодрствующего, и слабо улыбнулась.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Он ответил не словами – прикосновением. Лёгким, как дыхание, но твёрдым, как клятва.

Глава 4. Две недели ожиданий

В период ожидая следующего испытания, жизнь Арины обрела двойственный ритм – словно два потока, текущих параллельно, но неразрывно связанных. С одной стороны – кропотливая, заземляющая работа с травницей Миной и помощь в Храме Исцеления. С другой – трепетные, наполненные одновременно восторгом и тревогой мгновения с Элиашем, от которых сердце замирало, а душа металась между взлётами надежды и глубинами страха.

Раз в несколько лунных суток Арина приходила к травнице ещё до первых лучей молодой луны. Воздух в это время был напоён прохладой и ожиданием нового дня, а тени лежали длинными полосами, будто чертили путь для их утренних странствий.

Вместе они: собирали лунную полынь – только в тот краткий час, когда на листьях оседала особая, «серебряная» роса, мерцающая, как звёздная пыль; отыскивали серебристый мох в затенённых расщелинах – он рос лишь там, где камень веками хранил ночную прохладу, словно сберегал её для особых нужд; срезали молодые побеги сон‑травы, шепча ей слова благодарности за силу, которую она отдаст больным, – будто просили разрешения у самой природы взять её дар. Эта кропотливая и заземляющая работа помогала Арине привести мысли в порядок.

В Храме Арина становилась частью тихого, но жизненно важного ритма. Она помогала жрецам: сушить травы на деревянных решётках, внимательно следя, чтобы ни один лист не соприкоснулся с соседним – иначе целебная суть могла улетучиться; варить отвары в медных котлах, вслушиваясь в шёпот кипящей воды и запоминая пропорции, передаваемые из поколения в поколение; фасовать снадобья в хрустальные сосуды, запечатывать их воском и подписывать руническими метками, вкладывая в каждый символ частицу сосредоточенности.

К поражённым Проклятием Серебряной Крови Элиаш запретил ей приближаться – его тревога за неё была слишком велика, чтобы рисковать. Однако жрицу Храма зачатия Арина все-таки навещала, переспорив Элиаша.

Ранним утром десятых лунных суток её пребывания в Царстве, когда над Хребтами Лунных Туманов клубился полупрозрачный сизый туман, Арина направилась в Храм Исцеления. Дорогу ей освещали лунные кристаллы, выглядывающие из-под туманной дымки.

Стены Храма из белого мрамора с прожилками серебра и золота казались частью горного ландшафта и каждый раз завораживали взгляд Арины. У входа росли серебристые ивы, их листья тихо шелестели, будто шептали заклинания покоя.

Арина вошла через высокие двустворчатые двери, украшенные гравировками с изображениями целебных трав и лунных фаз. Внутри царила особая тишина – не мёртвая, а наполненная дыханием жизни. Воздух был пропитан ароматами трав: мяты, горной лаванды и редкого серебристого мха, растущего только в этих горах.

Арина направилась в дальнее крыло, где находился изолятор для тяжелобольных.

Жрица из Храма Зачатия лежала на высокой каменной кушетке, окружённая мерцающими кристаллами исцеления. Её лицо, обычно румяное и живое, уже пятые лунные сутки было бледным, почти прозрачным. На лбу и запястьях виднелись тонкие линии рун – следы ночных исцеляющих ритуалов.

Две младшие жрицы стояли у изголовья, тихо переговариваясь и время от времени касаясь её рук, проверяя пульс и температуру. Одна из них держала чашу с лунной росой.

– Как она? – тихо спросила Арина, останавливаясь в шаге от постели.

Одна целительница подняла глаза – в её взгляде читалась усталость, но не отчаяние.

– Состояние стабильное, но хрупкое. Её жизненная энергия истощена. Кто‑то пытался проникнуть в её сознание, словно высасывал силы через невидимую трещину. Мы поставили защитные барьеры, но… – она замолчала, подбирая слова, – она всё ещё слабая.

Арина подошла ближе, осторожно взяла жрицу за руку. Кожа была холодной, почти ледяной.

– Она говорила что-нибудь?

– Только обрывки. – Жрица подлила в чашу лунную росу, и воздух наполнился ароматом лотосов. – Она упоминала «тёмный шёпот» и «глаза без лица». Будто кто‑то звал её из глубин сна.

Применение защитных барьеров в следующие несколько дней, помогли жрице прийти в себя. Постепенно к её лицу вернулся румянец, а дыхание стало ровным и глубоким. Она начала узнавать окружающих, слабо улыбаться в ответ на слова поддержки и даже пыталась приподниматься на локте, чтобы взглянуть в окно на пробивающиеся сквозь туман лучи луны.

На седьмой день своего лечения, жрица Храма Зачатия впервые заговорила – тихо, с паузами, но осознанно. Рассказала, что смутно помнит тёмный коридор снов и голос, зовущий её вглубь, однако теперь этот голос больше не властен над ней. Жрицы Храма Исцеления отметили, что энергетическая оболочка пациентки восстанавливается: руны на её коже светятся стабильным, здоровым светом, а пульс больше не прерывается тревожными спадами.

Спустя еще несколько лунных суток жрица уже могла сидеть, принимать лёгкую пищу и даже участвовать в коротких молитвенных обрядах. Её взгляд обрёл прежнюю ясность, а в движениях появилась уверенность. Старшие жрицы решили постепенно снимать защитные барьеры, оставляя лишь тонкий слой оберегающей энергии – на случай, если следы вторжения ещё таятся в глубинах её сознания.

Арина навещала её ежедневно. В один из таких визитов жрица взяла её за руку и прошептала:

– Спасибо. Я чувствую, как жизнь снова течёт по моим венам.

Арина улыбнулась:

– Это не моя заслуга. Ты сама боролась. Теперь главное – не забывать, что ты сильнее любой тьмы.

Лорд Элиаш без тени скрытности представал перед всем Царством Вечной Луны вместе с Ариной.

В чертогах Царства Вечной Луны, где сдержанность почиталась как высшая добродетель, а малейший всплеск эмоций считался дурным тоном, Лорд Элиаш издавна слыл воплощением невозмутимости. Его лицо, высеченное из ледяного мрамора, никогда не выдавало внутренних бурь; взгляд, пронзительный и бесстрастный, скользил по окружающим, не задерживаясь ни на ком подолгу. Он был эталоном лунного благородства – безупречный, отстранённый, недосягаемый.

Но всё поменялось в тот миг, когда он впервые сыграл ей на арфе. Сейчас он шагал с той же безупречной осанкой, в мантии, переливающейся подобно млечному пути, однако теперь в его облике не оставалось и тени привычной холодности. Весь его вид словно провозглашал: «Я больше не намерен скрывать то, что живёт в моём сердце».

Его взгляд, обычно ледяной и отстранённый, теперь пылал невысказанной страстью. Он не искал Арину в толпе – он видел её мгновенно, будто она была единственной точкой света во тьме. В этом взгляде не было ни намёка на осторожность: он открыто, без стыда и колебаний, говорил то, что Лорд никогда не осмелился бы произнести вслух: «В этом мире есть лишь ты». Даже когда к нему обращались слуги, стража или правители, даже когда этикет требовал разделить внимание, его глаза вновь и вновь возвращались к ней – как стрелка компаса, неизменно указывающая на север.

Он не прятал их связь: притягивал к себе при всех, будто заявляя: «Она – моя»; сопровождал в прогулках по садам, где их разговоры слушали не только вековые каменные статуи; посещал с ней харчевни, гулял с ней по провинции; держал её за руку, когда они входили в Храмы и башни. Его стан по-прежнему прикрывала мантия из туманно‑сиреневой ткани, переливающаяся розовым серебром. На груди по-прежнему сверкал кристалл, хранящий эхо древних клятв. Но это был совершенно другой Элиаш, тот, кто десятилетиями таился за спиной Лорда.

Однако в каждом его жесте все же читалась тревога: он всегда вставал так, чтобы видеть всех, кто мог приблизиться к Арине; его пальцы невольно сжимались, когда к ней подходил незнакомец; по ночам, когда она засыпала, он долго смотрел в окно, будто высматривал тени тайных преследователей, хоть его башня охранялась и силой стражей, и магией.