Александра Ковалевская – Ночь всех проверит (страница 10)

Так думал отставной полковник.

Он прибегнул к проверенному средству, прекрасно отдавая себе отчет, что заденет самолюбие Ксантиппы, но более верного способа расшевелить ее и узнать правду не существовало, и Петре сказал в экран:

– Кса, ты – лучшая белошвейка из лучших – не можешь предпринять хоть что-нибудь? Нет, я отказываюсь поверить в это!

Но Ксантиппе тоже несладко.

Она ответила глухим голосом, и отставник почувствовал себя старым тупым идиотом, безнадежным романтичным придурком, маразматиком, толкнувшим парня на авантюру со спасением белошвейки.

– Увы, – ответила Ксантиппа, – из эпсилон еще никто не возвращался, полковник Петре. Вы знаете это не хуже меня.

Вот что сказала наставница белошвеек.

…Я оставил Анну в опасной близости от зоны.

Она настояла. Беспокоилась за натяжение нити.

И я знал, что до последнего вздоха, или чего еще там (кто знает, что эпс делает с человеком?), я буду думать об Анне.

И о Мрие, конечно, – я же полетел за молочно-белой девушкой Мрией, по которой сохнет краснорожий парень, запертый в жилом отсеке вместе со сменным бельем, капитанским кителем и половиной припасов еды, питья и иланской жвачки.

«Певень» преодолел границу в месте, где границ не могло быть по определению. Но я, подвешенный в венце, соединяющем корабль и пилота в один биоэлектронный мозг, мог поклясться – межпространственник оказался по ту сторону привычного физического мира.

Зону условились считать межатомной пустотой: вселенной внутри вселенной. Человечество смирилось с существованием эпсилон, убаюкав себя теорией непостижимости субатомного мира. Возможно, сейчас я ощущаю, как «Певень» вращается на электронной орбите…

Последнее, что я успел сделать: проверил, заполняется ли архивная память корабля. Если зона когда-нибудь будет изучена, подробности полета «Певня» послужат чужому исследовательскому любопытству…

…И в следующее мгновение содрал с себя все биоразъемы, повинуясь инстинкту выживания. И годы выучки оказались бессильны. Минуя зрение, слух, все остальные чувства, пришло понимание: корабль окружило небытие – тоскливая, кажущаяся мягкой на ощупь, всепоглощающая несть, в которой ощущаешь всеми фибрами души отсутствие всего. Сущее – энергия, свет, звук, движение, усилие, стремление, мечта, надежда, жизнь – все осталось за точкой невозврата…

Я вопил, точно зная, что Анна не слышит и не слышит никто.

Меня охватило безумие, и, значит, жизнь в тот момент еще была во мне, ведь мертвые не сходят с ума.

Я бился головой о переборку, снова орал, слушая содрогающийся «Певень». Я вошел в состояние эмоциональной глухоты и отчаяния и пялился на приборы, не понимая – что есть все это? Я словно выворачивался в себя, вылупливаясь из небытия в новой вселенной.

Сами собой включались и выключались корабельные системы, гасло и вспыхивало освещение. Потом среди надрывного воя «Певня» я уловил звуки за переборкой, совсем рядом. Прислушался, и сознание стало возвращаться: под люком с другой стороны от такой же беспросветной тоски скулил и выл мой пленник.

И разжались тиски ужаса.

Я вытер слезы и сопли, вовремя вспомнил про гигиеническую салфетку и с ее помощью принял вид мужественный и непоколебимый. Салфетку сунул под мышку: под правую, затем под левую. Я был мокрый, как афалина, салфетка не помогла, нужна по меньшей мере дюжина промокашек, но, чесслово, сейчас не до того.

Мы переговорили с Ветером, разделенные дверью.

Похоже, от звука человеческого голоса его тоже перестало штырить от страха.

Мы заключили мирное соглашение, и я открыл ему дверь, чувствуя, что возвращаюсь в адекватное состояние.

Ветер сделался тише полуденной травы. Он полез обниматься, и мы вместе пустили скупую мужскую слезу, оплакивая себя и наших женщин. Наших – условно.

Льдинка не моя женщина, но разве важны формальности для двоих самоубийц?

Теперь я почти осмысленно управлял кораблем, вернее, пытался отследить полет «Певня». Снаружи не поступало ни единого килобайта информации. Ни единого сигнала – ничего там, снаружи, не было.

Я снял венец управления, сложил пальцы в мудру и отрешился от ситуации. Я размышлял о том, что когда-то, единственный из потока курсантов, решался ходить по тросу на высоте десяти палуб. Просто нашел секрет, позволявший проделывать этот трюк, сводивший с ума остальных. Надо ощущать себя и трос под ногами исходной точкой, и тогда высоты не существует. Есть ты и узкая опора, которую ты можешь вообразить сколь угодно надежной и основательной.

А что имеем сейчас?

Представим, эпсилон не существует, есть только я и верный «Певень». По словам Анны, белошвейки приближают звездную систему. Выходит, белль тоже считают свой челнок точкой отсчета. Их учат верить, что они подтягивают к себе звезды, вместо того чтобы объяснять, что на самом деле Звездный флот двигается к своей цели, несомый изобильной энергией межзвездной пустоты, свернутой, скрученной, неимоверно сжатой, стремящейся развернуться обратно.

Итак, если мой корабль – центр этого мира?

Если эпсилон даже не мир, если в нем нет ничего, я – центр пустоты. Возможно даже – первородное яйцо в пустоте, первый импульс, причина всех причин в непостижимости полного отсутствия…

Дальше этого вывода дело не двинулось, и я прервал медитацию.

Тем более не стоит провоцировать галерца отложенным в сторону венцом – этот парень свое не упустит. Ветер занят, сопит, регулирует второе кресло, подгоняя его форму под свою стать. Кресло вряд ли переживет такую экзекуцию.

С чужаком надо держаться начеку. А когда начеку – тут не до поисков истины.

И даже не в этом дело. Нечего врать себе: я не в состоянии подстроиться под эпсилон. Две женщины, две переменные, усложнили мое уравнение, сделав задачу нерешаемой. Я подвешен на нити между ними. Одна из них, первая белль, – цель, вторая белль – опора, точка крепления к привычному миру. Уж если кто-то и есть центр пустоты и начало всех начал, так это первая белль – не я.

Я испытывал неприятное, почти физическое чувство ускользающего от меня прозрения. Вот, еще немного, и я пойму, что такое эпсилон…

Тем временем Ветер деловито завис над пультом.

Пришлось извлечь хлыст и поиграть им по спинке кресла. Это мой корабль, и нечего совать руки, куда не надо.

Оказалось, он намеревался запросить изображение наряда.

Я решил, что это разумно, и запустил программу.

«ЮН» выстроил хаос линий. Я почти уверился, что мозг корабля сдался. Венец пусто звенел, контакта с электроникой корабля не было.

Вдруг на экранах «Певня» поплыла четкая графика: корабль находился внутри кокона, состоящего из мелко переплетенных спиралей.

Неожиданное зрелище.

Таких нарядов мне видеть не приходилось.

– Смотри, – кивнул Ветер, влипая в монитор, – да он растягивается!

– Кто?

Ветер даже поперхнулся от возмущения:

– Смотри на завитушки, – он так назвал спирали, – наряда: их натяжение растет.

Кубо-кубо показывал микроскопический патрульный корабль, паривший, как одинокий цитрозус, к которому привязали нить. Патрульник натужно тянул эту нить внутри наряда, уходившего в безразмерность и безграничность с одной стороны – откуда прилетел корабль, и сужавшегося в узкий «рукав» в другую сторону – в эпсилон.

Я видел, как растягивается плетение нашего кокона, в середине которого двигался «Певень», и ограждавшая корабль сеть, выдвигаясь все дальше в эпислон, истончается и редеет по курсу корабля, вытягиваясь в попытке обеспечить пространство для продвижения вперед в зоне, где пространство не существует.

Ветер застонал:

– Наряд вот-вот разорвется, Анна не успевает за нами! Ты где ее оставил?

– В точке невозврата…

– Это конец! – вопил Ветер, подскакивая в кресле и размахивая ручищами. – Она не заметит, как и ее затянет в эпс – мы же в связке!

Ветер раздражал бурной экспансивностью.

Я чувствовал себя разобранным на атомы и собранным вновь, но неудачно: ощущения были как при перегрузке с небольшими значениями, но след потрясения от встречи с зоной эпс давал знать о себе загнанным глубоко внутрь, под контроль разума, животным ужасом.

Эпсилон подавлял.

В довершение всего, изнутри меня грызла тревога за вторую белль, и галерец только усилил эту тревогу.

– У нас есть еще десять минут, – сказал я. – При такой скорости натяжения наряд просуществует десять минут, я сделал расчеты.

– Какие такие расчеты? – саркастически спросил галерец. – Чего рассчитывал?

– Энергетические напряжения и скорость их угасания. – Я показал на сетку наряда вокруг корабля. – Или ты думаешь, что «Певень» летит в рукаве вязаного свитера?

На исходе десяти минут мы с Ветером откинулись в креслах и зажмурились. Впервые у нас наметилось полное единодушие по поводу того, в каком положении лучше умирать.

Что-то подкинуло меня на месте, я оторопело уставился на экран: наряд виден четко, спирали сжаты, словно мы вернулись к началу пути, но! Путеводная нить – она исчезла!

– Где? Где она? Где? – запаниковал я.