Александра Калинина – Дело об исчезнувшем Лукоморье (страница 18)

– Щекотно же! Уже и вздремнуть нельзя! – заворчала она в ответ.

На белом полотне Самобранки возник узор в виде дерева. Затем один из вышитых корней отделился от ткани и коснулся лукоморской почвы. За ним второй, третий. И вот уже ствол начал выпрямляться, расширяться, ветвиться. Витым стволом Дуб уперся в небо и начал с треском его поднимать. Как будто случайно возникшая гроза разошлась сразу во все стороны. Исполинские ветви протыкали облака, увлекая их за собой. И вот между облаками уже появились просветы, в которые заглядывало солнце. Ветер, ощутив пространство над собой, унесся вдаль, и волны штормящего моря наконец утихли.

Вдруг раздался чей-то пронзительный крик:

– А-а-а-а-а! Па-ма-ги-и-ите-е-е!

Петя осмотрелся. Орали откуда-то сверху.

– Что-то мне подсказывает, что сам Дуб кричать не может. Да еще так по-старчески, – заметил Волк, —

– Снимите меня! – крикнули сверху голосом Николая Семеновича.

– Дедушка! Как ты там оказался? – Петя удивился, но уже начал привыкать к тому, что всё идет не по плану. Оно всегда так и идет, ничего странного.

– Не знаю! Кот начал рассказывать про школу, как ему кошки проходу не давали. Ну, сказки всякие. Я и задремал прямо на бревне. Просыпаюсь – а я тут.

– Ничего, дед. Сейчас мы тебя спустим. Для этого у нас и есть Ковер-Самолет! Ты, главное, нас дождись!

– Да куда ж я отсюда? Уйду, что ли? Ой… – Николай Семенович отважно вцепился в ветку. Петя выдохнул.

– Волк, давай домой. За всеми и за Ковром.

Часу не прошло, как на берегу стояли богатыри, князья, Русалка, наконец-то единственный в своем естестве Кощей и остальные обитатели Лукоморья. Николай Семенович оперся на корягу, под которой некогда спал Пушкин, и ошарашенно смотрел на происходящее. Только старый Леший пробурчал неразборчивое, плюнул с досады что-то и безразлично убрел в чащу.

Кот сидел на любимой ипотечной цепи и грустил.

– Простите меня. Я такое натворил. Думал Пушкину помочь в человеческом мире побывать, а не вышло ничего. Хотел всем помочь, быть важным, как раньше. А сам…

– Ты же всех и спас! Ты, это, не горюй, Ученый! – Кощей поднял ошарашенного Кота на руки и, как пушистый мячик, бросил туда, где его тут же подхватили тридцать три богатыря.

– Ура! Ура! Ура! – кричали ему со всех сторон, подкидывая снова и снова. – На, пушистый! На, хвостатый! Усатый!

– В-вы ж-же м-мен-ня урон-ните! По-остав-вьте меня! – он, самый ученый из всех, не мог поверить, что на него действительно никто не злился. Когда его наконец отпустили, стоять он уже не мог. Волку пришлось подпереть Кота лапой.

– Никто тебя не уронит! Без тебя бы ничего у нас не вышло. И потом, это ведь ты помог всем разобраться в себе. Самобранка с Ковром нашли друг друга. Кощей снова себя принял. Царевна опять же. И Царица. И зеркало уцелело.

– Но ведь это из-за меня Лукоморье чуть не погибло… – поник духом Кот.

– Думаю, тут виноватых нет, – Петя погладил Кота, тот рефлекторно потянулся и залоснился. – Хорошо, что мы вместе его спасли.

– Рады стараться! – хором воскликнули богатыри и выровнялись, как по команде, едва услышали слово «спасать».

Черномор подошел и наклонился к Коту, чтобы не перекрикивать море и всеобщую радость:

– Спасибо тебе! Выручил. Теперь мы снова дружина. И снова готовы к подвигам. Придется, конечно, снова их всех натаскивать, но тут уж я сам. Воевода как-никак.

Витязи развернулись и стройными рядами по трое ушли навстречу волнам, пока и вовсе не скрылись в морской пучине. Золотая Рыбка выпрыгнула из воды на секунду и, подмигнув собравшимся, отправилась за витязями.

Белочка радостно носилась по стволу Дуба от корней до макушки, изредка выкрикивая: «Вот небо! Вот земля!»

Николай Семенович проводил ее взглядом и пробормотал:

– Что-то ей опять нехорошо. Кажется, тоже на терапию пора.

Самобранка положила бахрому на край Ковра:

– Дорогой, давай вместе во дворец на службу вернемся? Ты же не просто так дезертировал, а в плену был. Царь милостивый, он поймет. А нет, так я перед Царицей слово замолвлю. Я ее знаю, она поможет.

В ответ на это Ковер что-то отрисовал. Но что именно – ни Петя, ни Волк уже не увидели.

Видело разве что вездесущее Зеркальце, но тактично никому об этом не рассказало.

Глава 17

В царских палатах стояли шум, гам и хорошая погода.

Что было очень кстати на фоне так своевременно разобранной крыши. Вообще в главном зале ее планировали сделать стеклянной и любоваться звездами по ночам, но стекла под нее так и не завезли. Зато завезли торт – копию башни Царицы, где поверх неудавшегося кремового портрета государыни была прилеплена шоколадная табличка «Поздравляем молодых».

Супруга сидела возле Царя и радовалась за Самолет и Самобранку, то и дело произнося тосты в честь брачующихся, присутствующих и самой себя, такой прекрасной. Царица говорила долго и торжественно, чтобы, пока она говорит, слуги успевали накрыть столы новым, еще более восхитительным угощением.

Надо сказать, эту операцию она со слугами репетировала весь день, с самых первых петухов, и истратила при этом столько еды, сколько слугам не дозволялось бы съесть даже за неделю. Узнав об этом, невеста пожалела поваров и, пока все отвлеклись, создала еще дюжину блюд разного свойства и на любой вкус. Но никто и этого и не заметил. Слуг было много, поваров – тоже с десяток, и блюда чудесно затерялись среди великолепия деликатесов.

Царица в очередной раз обратилась к гостям:

– Дорогие друзья! Я хотела бы выразить свою радость по поводу спасения Лукоморья, куда и я наконец смогла выбраться. И отблагодарить его спасителей: отрока Петю из Петербурга и Волка Серого!

Под шумные аплодисменты Петя шепнул в волчье ухо:

– Но как же так? Лукоморье спасли все мы. И Кот, и Пушкин…

– Петя, не перебивай. Особенно когда тебя хвалят. Царица в хорошем настроении, а у нее это бывает нечасто.

– Но это же несправедливо.

– Царская справедливость – вещь очень относительная. – Волк кивнул в сторону Кота. Кот сидел рядом и, как ни в чем не бывало, жевал курицу. – Царица, может, и бывает строга, но крайне отходчива.

– Подтверждаю! – промурчал Кот. – Государыня изволили-с простить мне долг за цепь и более не начислять. Предлагали счетоводом назначить, но я отказался.

– А почему отказался? – Петя так увлекся, что даже не заметил, как Волк утащил из его тарелки несколько креветок. – Место же золотое, а с золотом ты дружишь.

– Понимаете, много бумаг и никакого творчества! – хмыкнул Кот, но очень сильно задумался.

Вдруг лютни, до этого тихо игравшие где-то на втором ярусе пиршественного зала, замолчали и сменились какофонией труб и тарелок. Царь поднялся с высокого обеденного трона и обратился к Царице:

– Позволь и тебя порадовать, любезная моя Царицушка! – Монарх махнул рукой, и двое придворных художников сняли бархатный чехол с двухметрового полотна. Царица подняла взгляд и ахнула: на фоне морского пейзажа и парящих алконостов с картины на зрителей смотрела она сама. Царица была изображена стоящей в пенных волнах с золотым скипетром в руке. Художник создал ей образ морской владычицы, поэтому нижнюю часть портрета довершал роскошный блестящий рыбий хвост с четырьмя плавниками.

– Ну что? Люб ли тебе портрет? – государь выглядел именинником.

– Очень! Только почему у нее на хвосте плавники лишние? – Царица даже подошла к картине и попыталась поскрести плавник ногтем. Стоявший рядом художник тотчас побледнел и медленно сполз на пол.

– Это он с меня писал, – хихикнула Русалка, свесившись из ростового аквариума, рыб для которого тоже пока не завезли. – Только сперва он играл в шпиона, прятался. Купил бинокль и рисовал из кустов. Пока я его не поймала и он не вышел объясняться. И за картину, и мне в любви заодно. Тогда же и хвост переписал. Только старый уж очень хорошо получился, решили и его тоже оставить.

– Но лицо-то мое? – удивилась Царица. – А меня давно уже не рисовали.

– Помнишь портрет из гостиной? Который тебе еще на годовщину свадьбы делали. Ну вот, с него и списали. Не то сюрприза не вышло бы! – Царь рассмеялся, восхищаясь собственной находчивостью.

Кот высунулся из-за стола:

– Как я и советовал.

– Кот?! Опять ты?! – удивился Волк. Кот скромно потупился.

– То есть как? Все вокруг к тебе уже обращались, одна я обделена? – возмутилась Царица.

– Никак нет. Исправим тотчас же. Вам, Ваше Величество, когда удобно будет?

Под всеобщее веселье, впервые за долгие месяцы не проходящее в стиле «Туц-туц-туц», в двери зала вошел молодой парень богатырского роста, но крестьянского вида и подошел к царскому столу.

– Я против этого союза! – заявил вошедший.

– Как? Ты что-то имеешь против Самобранки? Вот так новости! – Царица перестала удивляться, а вот ее падчерица тихонько и едва заметно покраснела. Ну, как едва. Легкий румянец на ее щеках стал пунцовым.

– То есть как Самобранки? Выходит, Царевну замуж не выдают? – опешил не в меру шумный гость.

– Выдают, но не Царевну и уж точно не сегодня, – съехидничал Царь. – Ну, дурак, как есть дурак.

– Он самый, Ваше Величество. Дурак, Иван Ефимович. По приглашению!