Александра К. – Ворованные Звёзды (страница 39)
Ария не обернулась. Не дала им этого.
Она впилась взглядом в ложку в дрожащей руке и подумала — спокойно, до противного ясно:
Боль стала другой.
Не тупой и давящей, как от «Молота», а острой, локальной — ровно там, где титановый штифт входил в бедренную кость, как гвоздь в живую древесину. Врачи называли это «процессом остеоинтеграции». Для Арии это звучало проще: пытка медленным срастанием с тем, что тебя калечит.
После десятикилометрового бега в переменной гравитации манжета впивалась в культю уже не тупо, а огнём — будто кожу натирали не тканью, а наждаком, раскалённым добела. И как ни странно, она была благодарна за это.
Эта боль напоминала: она жива. Тело — хоть искорёженное — всё ещё дерётся за своё.
Это стало её мантрой. Вместо прежнего «шаг, щёлк, вес».
Теперь было:
Звучит глупо? Пускай. В космосе вообще много глупого — просто тут за глупость обычно платят кровью.
Домино стал её тенью, как и прежде.
В первый же день на «Гаунте-2» он появился в дверях её новой каюты — с тем же неизменным пайком, будто мир можно держать на ритуалах питания и дисциплины.
— Здесь гравитация на 0,2G выше станционной, — сказал он вместо приветствия, ставя поднос. — Мышцы будут перегружены, особенно те, что компенсируют вес протеза. Не игнорируй боль. Это не слабость. Это данные.
— А твоя постоянная слежка — это что? Сбор данных? — огрызнулась она. Но прежней ярости уже не было. Между ними висело странное перемирие, выкованное из тысяч мелких, ненавистно-необходимых актов поддержки.
— Это обеспечение работоспособности актива, — ответил он тем же ровным, пустым тоном.
Он повернулся к умывальнику, чтобы налить воды, и свет из коридора ударил по его профилю — резко, безжалостно, как вспышка на поле боя. И Ария впервые по‑настоящему разглядела.
Не командира. Не надзирателя.
Измождённое лицо с глубокими тенями под глазами. Шрам на скуле — будто стал свежее, глубже. И что-то в его движениях… не старость, нет. Усталость. Тяжёлая, накопленная, как свинец в лёгких.
Мысль оказалась тревожнее любой злости.
Однажды после изнурительной силовой тренировки, она, обессилев, пыталась расстегнуть манжету. Пальцы не слушались, мир чуть плыл от боли и пота. Домино молча опустился перед ней на корточки. Сделал это сам.
Его пальцы — грубые, точные — не коснулись её кожи. Только холодного полимера и застёжек. Всё равно ощущалось как вторжение, как будто чужие руки лезут в твою броню и проверяют, где тоньше.
— Боль? — спросил он коротко, глядя на красный, почти кровавый след от натирания.
— Всегда, — выдохнула она и отвела взгляд. Быть уязвимой перед ним — невыносимо.
— Хорошо. Значит, ты ещё живая. Мёртвые не чувствуют фантомного зуда в отсутствующей лодыжке.
Он поднял голову, и их взгляды встретились. В его единственном глазе не было ни жалости, ни триумфа. Было понимание — глубокое, тотальное, как пропасть под ногами, когда ты делаешь шаг и не находишь пола.
— Ты думаешь, я не знаю, каково это? — его голос стал тише, почти интимным на фоне гула вентиляции.
— Чувствовать, как металл врастает в твою плоть. Слышать, как он скрипит в суставе при каждом повороте, напоминая, что часть тебя теперь… заводского производства.
Он резко встал, отвернулся. И бросил через плечо — уже привычным, отстранённым тоном:
— Боль — это линия фронта между тобой прежней и той, кем ты становишься. Не дай этой линии порваться.
Странный комплимент. Извращённый. Почти жестокий.
Но он стал ключом.
С того дня их молчаливые прогулки по кольцевой галерее возобновились. Щелчок титановой ступни о металл звучал иначе — тише, суше, но всё так же неумолимо. Домино шёл сзади, отмечая каждую ошибку, каждую хромую компенсацию. Его замечания стали короче, техничнее.
Из надзирателя он превращался в безжалостного тренера.
И да, в этом был прогресс. Смешно, конечно, но что есть.
Именно во время такой прогулки их нашёл Рей.
На мгновение его лицо стало маской — гладкой, непроницаемой. Но Ария успела поймать вспышку в глазах: не страх. Хуже. Растерянность. И ревность — чистую, голую, как оголённый провод.
— Ари. Я слышал, ты… — он запнулся. Его взгляд скользнул по её ноге под тканью: протез выдавал себя неестественно чётким, негнущимся контуром. Он видел её на «Цитадели» — дрожащую, покрытую потом от боли, нуждающуюся в опоре. Теперь она стояла почти прямо.
И опорой был не он.
— Реабилитируюсь, — закончила за него Ария.
И тут же поймала себя на другом: она непроизвольно выпрямила спину, распределила вес идеально, чтобы скрыть малейшую хромоту. Как будто сдаёт экзамен. Как будто умоляет взглядом:
видишь? я целая.
— Если что… я рядом, — сказал Рей.
Кивнул Домино — коротко, по‑солдатски, — и быстро ушёл. Оставил после себя тяжёлый осадок невысказанного, тлеющего конфликта. Воздух будто стал гуще.
Они молча смотрели ему вслед. Тишина между ними была плотной, как гель в медкапсуле: не вдохнёшь глубоко, не вырвешься резко.
— Он боится, — наконец тихо произнесла Ария.
— Он боится твоей слабости, потому что не знает, что с ней делать, — отчеканил Домино, не глядя на неё. Он уставился в пустой коридор, как в прицел.
— Его мир чёрно‑белый: свой — чужой, целый — раненый, сильный — слабый. Ты вышла за рамки. Ты стала серой зоной. А что непонятно — то страшно.
Он помолчал и добавил, уже не так рублено:
— Страх перед силой, вроде твоей, проще. Он предсказуем. Его можно ненавидеть или преклоняться. А это… — он махнул рукой в сторону исчезнувшего Рея, — страх перед тем, кого любишь, но перестаёшь узнавать.
— А ты чего боишься? — вдруг вырвалось у неё. Резко. Почти грубо.
Домино замер на мгновение. Его каменное лицо дрогнуло — не эмоцией, нет, — усталостью, как трещина в бронеплите.
— Я боюсь того дня, когда боль для тебя перестанет быть данными, — сказал он тихо. — Когда она станет просто болью. И ты снова предпочтёшь выжечь всё вокруг, лишь бы её не чувствовать. Как на мосту.
Слова вошли в неё острее скальпеля. Он не просто понял — он предвидел. Сила на мосту «Гаунта» родилась не из ярости. Из ужаса. Из желания остановить боль любой ценой, растворить её во внешнем взрыве, сделать так, чтобы внутри стало пусто.
Он боялся не её силы. Он боялся её слабости. И в этом была чудовищная, невыносимая правда.
Об этом же — почти теми же словами, только без человеческих пауз — говорила Ирма, когда появилась на «Гаунте-2» с планшетом и ледяной серьёзностью во взгляде.
Она смотрела, как Ария на беговой дорожке проходит очередной виток боли. Лицо мокрое от пота, рот сухой, мышцы дрожат, внутри — красный свет «ещё чуть-чуть». Воздух в отсеке пах озоном от электроники и потом — тёплым, солёным, живым.
— Ты учишься управлять телом, — сказала Ирма. — Но твоё настоящее оружие родилось из неуправляемого разума. Из паники. Мы должны сделать его контролируемым. Или уничтожить, пока оно не уничтожило тебя.
Ирма не умела говорить «пожалуйста». Она вообще мало что умела делать мягко.
— Твой «призрак» — не дар, Ария. Это симптом. Симптом глубокой, незаживающей психологической травмы. Мы будем лечить причину, чтобы обезвредить следствие.
Тренировки под руководством Ирмы проходили в экранированном отсеке: стены — свинцово‑кварцевая плитка, глушащая любое излучение, любой «шум». Тишина там была не тишиной — давлением. Как будто сам воздух нажимал на виски.
Это была не магия. Это была мука.
Первые сеансы посвящались не подъёму предметов, а погружению в кошмар. Ирма называла это «картографированием своей тьмы». Звучит красиво. По факту — тебя снова и снова ломают о собственную память, пока ты не научишься стоять на обломках.
— Закрой глаза. Вернись на мост «Гаунта», — командовал её голос, лишённый тепла. — Не отталкивай воспоминание. Пропусти его через себя. Стань наблюдателем.
И Ария возвращалась.