Александра К. – Ворованные Звёзды (страница 34)

Хаос стал самовоспроизводящимся. Каждый живой, сбитый с ног, искусанный, израненный до состояния, несовместимого с жизнью, через несколько секунд мучительной агонии перезагружался. И вставал. И поворачивался к своим вчерашним товарищам.

Один из наёмников, более дисциплинированный, попытался установить периметр.

— Отходим! Строй! Огнём на поражение! В конечности! Ломайте кости!

Очередь из импульсной винтовки ударила по ногам первого мёртвого десантника. Кости затрещали, как сухие ветки. Ноги подломились. Существо рухнуло. Но не перестало двигаться. Оно поползло, волоча за собой бесполезные конечности, цепляясь руками за щели в настиле, неумолимо приближаясь. Его глаза, молочные и слепые, были направлены прямо на стрелка.

— Чёрт… Чёрт возьми, они не останавливаются! — голос наёмника дрогнул.

Пулемётчик, тот самый первый, отступая, споткнулся о тело своего только что убитого друга. Тот — уже с бельмами на глазах — мгновенно обвил его ноги руками, повалив на землю. Вес бронированного тела придавил его. Мёртвые пальцы искали слабину в броне, щели на шее. Пулемётчик бился, кричал, стрелял в упор в лицо бывшего напарника. Челюсть отлетела, череп раскололся. Но хватка не ослабла. И через тридцать секунд под ним уже лежало не одно, а два дёргающихся тела. Одно — с проломленной головой. Другое — с пулевым отверстием в горле, из которого сочилась чёрная жижа. И оба начинали шевелиться синхронно.

Картина стала сюрреалистичной и отвратительной. Мертвецы не сражались. Они расползались. Биомасса, движимая слепым императивом, данным всплеском отчаяния Арии:

«ДЕРЖАТЬ. ЦЕПЛЯТЬСЯ. РАСПРОСТРАНЯТЬСЯ».

Один пират, обезумев, выхватил боевой нож и начал рубить конечности нападающим. Отсечённая рука ещё минуту ползала по настилу, пальцы судорожно сжимались. Отделённая голова, упавшая набок, беззвучно щёлкала челюстями, будто пытаясь укусить саму смерть. Это не останавливало остальные части. Тело без головы и одной руки наваливалось на живого, давя весом.

Запах стоял невыносимый. Сладковатый смрад разложения, смешанный с медным душком свежей крови, едкой гарью и чем-то ещё — озоном? статикой? — что висело в воздухе после выброса силы. Звуки — чавкающие, хрустящие, скрежещущие — заглушали редкие выстрелы.

Дисциплина пиратов рассыпалась в прах. Их строй развалился на атомы индивидуального ужаса. Кто-то побежал назад, в туман, спотыкаясь о тела. Кто-то палил во всё, что движется, не разбирая своих. Кто-то просто стоял на коленях и выл, наблюдая, как его отряд пожирает сам себя изнутри, превращаясь в бессмысленную массу плоти.

Бой длился, может, три минуты. Но для тех, кто видел, это была вечность.

Когда волна силы Арии окончательно схлынула, её уход ощутили все. Как будто выключили невидимый, гудящий генератор.

Дёргающиеся тела замерли. Словно марионетки с обрезанными нитями. Те, что стояли, сложились и рухнули с тяжёлыми, влажными звуками. Те, что ползли, затихли. Отрубленные конечности перестали скрести по металлу. Молочная пелена на глазах погасла, оставив лишь стеклянный, пустой взгляд настоящей, окончательной смерти.

Тишина, которая наступила, была гуще и страшнее любой канонады. Её нарушали только сдавленные рыдания, прерывистое дыхание и звук капель — чёрной, маслянистой жидкости, стекавшей с настила в бездну.

Ария, истекая кровью из носа и ушей, лежала на спине. Боль пришла теперь — тупая, всепоглощающая, пульсирующая из того места, где была нога. Но это было ничто по сравнению с внутренней пустотой. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, выскобленной. Она видела небо, туман и понимала, только что прикоснулась к чему-то такому, чего не должно касаться живое.

В её ушах, сквозь звон, отдавался один-единственный, чёткий звук: хруст костей под весом мёртвого тела. И тихий, надрывный стон живого человека, понимающего, что его сейчас присоединят к этому кошмару.

Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Рей. Он подполз к ней, расталкивая обломки. Его лицо, залитое кровью и копотью, было искажено не болью. Это было выражение глубокой, вселенской трагедии. Он смотрел на её ногу, и глаза расширились от ужаса. Но потом взгляд поднялся к её лицу. К крови, бегущей из носа. К её широко открытым, пустым глазам.

Он замер в шаге от неё. Рука потянулась, чтобы коснуться плеча, но застыла в воздухе. Дрогнула. Отпрянула.

Губы шевельнулись. Звук, который вырвался из них, был едва слышным шёпотом, полным разорванного доверия, страха и чего-то, что могло быть проклятием:

— Что… что ты сделала, Ария?

Не «спасибо». Не «ты спасла нас». «Что ты сделала».

За его спиной Ария увидела остальных. Двое выживших «Скорпионов», добравшихся до них. Они стояли, опустив оружие, и смотрели на неё. Не как на товарища. Не как на спасительницу. В их глазах был чистый, немой ужас. Один из них, тот самый юнец с перевязанной рукой, медленно, почти неосознанно поднял пистолет. Не на пиратов. На неё.

Рей, не отрывая от неё взгляда, резким движением бросил руку назад, заслоняя её собой.

— Опусти, — голос прозвучал хрипло, но неоспоримо. — Опусти оружие. Сейчас.

Но приказ не мог стереть того, что они видели. Доверие, хрупкое, построенное в бою, было не просто разрушено. Оно было осквернено. Превращено в нечто чудовищное.

Ария встретила взгляд Рея. В нём она прочитала всё. Ужас перед тем, что она есть. Боль от её раны. Ярость на судьбу. И ледяное подтверждение всех слов Домино, которое было страшнее любого обвинения.

Она не отключилась. Она осознала. Всю глубину. Всю цену.

Её губы дрогнули. Не в улыбке. Не в гримасе боли. Это было признание. Принятие. И бесконечный ужас перед тем, что она только что открыла в себе.

Она спасла их. И навсегда потеряла себя. И их.

Потом тьма, наконец, накрыла её — не как бегство, а как единственное возможное пристанище. Но даже в неё она унесла с собой холодное знание: дверь открыта. И закрыть её уже не получится.

Глава 17: Изгой и оружие

Она проваливалась в пустоту и всплывала клочьями. Проснулась от вибрации, отдававшейся в каждом зубе. Грохот — где-то далеко, но гул — близко, в самих костях. Воздух пах пылью, гарью и мочой. Под потолком развороченного терминала мигал аварийный свет: выхватывал из тьмы груды ящиков, силуэты в потёртой броне.

Чужая рука в перчатке приподняла ей веко. Луч фонарика ударил в мозг ослепляющей болью.

— Реакция зрачка есть. Тащите дальше. Быстрее.

Медик говорил хрипло — от усталости и дыма.

Мелькнула обрывочная мысль, но сознание снова потянуло вниз, в тёмные воды, где плавали искажённые лица и тянулся протяжный, нечеловеческий вой. Следующая «точка сборки» — невесомость в желудке. Резкий рывок, вдавливающий в жёсткие носилки. Ремни впивались в грудь. Сквозь наркотический туман долетали осколки фраз:

«…гравитационные аномалии на выходе…», «…приём на "Гаунте" готов…».

Её тело — отчуждённый груз — болталось на стыках реальности. Кто-то рядом застонал. Или это она? Неважно. Где-то в глубине памяти шевельнулось что-то тёплое, пушистое, похожее на хвост, но его тут же затопила волна тошноты и пронизывающего холода.

Здесь пахло иначе. Резко. Тотально. Антисептик забивал всё — даже память о порохе и крови. Металлический привкус озона от щитков. Глухой, ровный гул генераторов, встраивающийся в ритм сердца, — фоновая музыка стального улья.

Девушку передали в другие руки — быстрые, безличные. Ослепительный свет хирургических ламп. Жужжание сканеров. Холод геля на коже.

— Обширный некроз, биохимический агент… Тотальная ампутация ниже колена — единственный вариант.

Слова долетали как сквозь толстое стекло. Выбора не оставили. Её снова усыпили, пока мир «Гаунта» гудел вокруг, а тело укорачивали — подгоняли под стандарты выживания.

Тишина в лазарете крейсера была другой. Не предбоевая — натянутая струна. Не послевзрывная — глухая. Она была густой. Липкой. Намеренной.

Воздух, отфильтрованный до стерильной прохлады, обжигал лёгкие. Каждое движение на простыне отзывалось тупой, наркотической болью в виске и острой — где-то ниже, в том месте, которого… не было. Мозг посылал сигналы в несуществующие пальцы, заставляя их сводиться судорогой от фантомного напряжения.

Санитары появлялись возле койки как призраки. Говорили шёпотом — если говорили вообще. При смене капельницы или повязки их прикосновения были отточенными, быстрыми и холодными, как сталь скальпеля.

Когда она на секунды выныривала из забытья, то видела: соседи по палате — те, кто мог двигаться, — отворачивались к стене. Или слишком усердно делали вид, что спят. Один, с перебинтованной грудью, при её шевелении инстинктивно потянулся под подушку — к отсутствующей, должно быть, кобуре.

Сначала была просто растерянность. Туман в голове, тело — сплошная чужая боль. Потом сквозь туман, полезли осколки. Незрительные — сенсорные.

Вкус меди на языке, едкий, как батарейка. Давление в висках — будто череп вот-вот лопнет. А потом… звук? Нет. Не звук. Вибрация. Исходящая от неё самой.

От развороченных тел у блокпоста. Сквозь рёв двигателей и взрывы она чувствовала их пустые оболочки, дёргающиеся в такт её собственному отчаянию. И заставила их подняться. Подняться — и двинуться. Костлявыми, неуклюжими шагами. На пиратов.

Взгляд Рея, когда всё кончилось. В нём не было страха. Было знание. Ужасающее, окончательное. Так смотрят на реактор, вышедший из строя, который вот-вот прошьёт корпус световым клинком.