Александра Ильбур – Балийские рассказы (страница 10)

– Сегодня мы открываем чакры через какао-церемонию!

– Записывайтесь на наш ретрит – всего тысяча долларов, и вы станете самим собой!

Лента Инстаграма пестрела рекламой «волшебных практик». Кто-то пил микродозы грибов, кто-то «чистился» травами, кто-то делал селфи в позе лотоса и писал: «Мой путь к свету продолжается…»

Лена смеялась, но ей было любопытно.

– Пошли, – сказала подруга Рита, когда их пригласили на «глубинный ретрит».

– Что это? – удивилась она.

– Да что-то про айяуаску. Там шаман, из Перу вроде. Все говорят, это путь к настоящему «Я».

Они ехали по узкой дороге за Убудом. Джунгли сгущались, воздух пах влажной землёй и сладкими цветами франжипани. Вдалеке играли сверчки, и уже по атмосфере было понятно: всё рассчитано на эффект.

Место оказалось виллой, стилизованной под храм: много свечей, мантры из колонок, алтари с фигурками Будды и Ганеши. Человек двадцать – европейцы и американцы, в белых одеждах, некоторые уже изнеможенные от поста. Их усадили в круг.

Шаман оказался не седым перуанцем, а высоким парнем в модной хипстерской одежде. На руке – айфон, в другой – чаша с густым чёрно-зелёным напитком.

– Сегодня мы отправимся в путешествие внутрь себя, – сказал он на английском. – Айяуаска откроет то, что вы скрываете. Не бойтесь, вас ждёт новая жизнь.

Первым выпил худощавый австралиец. Через десять минут его вывернуло в ведро, и он упал на коврик, корчась. «Процесс очищения», – улыбнулся шаман.

Потом очередь дошла до девушек. Несколько из них начали рыдать, одна смеялась истерически, другая – выкрикивала обрывки молитв. У кого-то начались видения, у кого-то – паника.

Лена смотрела, как её подруга Рита держится за голову:

– Я вижу змей… они лезут на меня! – кричала она.

– Это твои страхи! – уверенно сказал «шаман». – Прими их!

На деле же всё выглядело жутко: блевота, слёзы, хаос. Кто-то бился в истерике, кто-то лежал без сознания. А рядом – ассистенты, которые раздавали ведра и салфетки.

Лена подумала: «Если это путь к просветлению – то спасибо, я лучше чай из имбиря попью».

На рассвете круг разошелся. Люди были бледные, уставшие, но многие сияли:

– Это было невероятно! Я увидел свое новое «Я»! – говорил один.

– Я встретила предков и поняла, что мне нужно разводиться! – делилась девушка.

В Инстаграме на следующий день появились сторис: фотографии свечей, цитаты про любовь к миру, селфи со слезами и хэштег #reborn.

А Лена чувствовала только пустоту. Она не увидела просветления. Она увидела группу потерянных людей, готовых платить большие деньги, лишь бы кто-то сказал им, что они «на верном пути».

Через день Лена пошла к Кетуту – пожилому балийскому целителю, которого знали в округе. Его дом был прост: дворик с храмом, клетки с птицами, маленькая веранда. На стенах висели старые фотографии его семьи.

– Ты ходила к шаманам? – спросил он, улыбаясь.

– Да. Но это было похоже на цирк.

– Цирк для белых туристов, – кивнул он. – Айяуаска – это серьезный обряд в Амазонии. Там есть традиция, поколениями передающаяся. А здесь – бизнес. Люди думают, что если выпьют траву, они станут мудрыми. Но мудрость не приходит в чашке.

Лена молчала. Кетут продолжил:

– Миллионы приезжают на Бали за «просветлением». Они хотят быстрых ответов: кто я? зачем я здесь? Но если ты сам не знаешь, чего ищешь – никакой остров не поможет. Ты можешь отрастить бороду, покрыться татуировками и кричать о чакрах в Инстаграме – и всё равно останешься пустым.

Он рассмеялся мягко, но в его смехе слышалась ирония.

– Знаешь, иногда я думаю: если бы просветление было в грибах или травах – козы давно бы стали святыми.

Лена засмеялась тоже. И впервые за всё время почувствовала: не вся духовность – фальшивка. Есть настоящая глубина, но она там, где нет рекламы и хайпа.

На Бали легко встретить псевдо-пророков. Они обещают открыть вселенную, но на деле лишь продают иллюзии. Настоящая мудрость – тише, скромнее. Она хранится в сердцах людей вроде Кетута и в простых моментах жизни: в запахе жасмина, в улыбке ребёнка, в тишине на рассвете.

А если ты ищешь её в чашке с травами или на ретрите с громкой рекламой – ты найдешь только блевотное ведро и пустоту.

Санур. Последняя молодость

Санур не кричит о себе, он дышит. Он похож на отдельный маленький город у океана, у которого неожиданно оказались и характер, и манеры: тенистые аллеи, тротуары – на Бали это редкость и почти нежность, – лавочки под деревьями, низкие дома с крышами, похожими на раскрытые книги. Здесь всё – в шаговой доступности: аптека с прохладным кондиционером и улыбчивым фармацевтом, скромная клиника, лавка с пахучими манго и салаком, прачечная, где бельё пахнет солнцем, и променад, стелющийся вдоль лагуны так ровно, будто её строгал терпеливый плотник.

По утрам лагуна – как стеклянная тарелка, волна приходит лишь шёпотом. На мелководье шалят дети – вода до колена, прозрачная, ленивая, тёплая, как ладонь. На первой линии – много отелей, но они, будто воспитанные соседи, не загораживают море. Есть один – деревянный, с высокими, как соборный неф, потолками,сквозняк проходит через него не как ветер, а как органный аккорд. Внутренний сад с зеркальными лужайками и бассейном, в котором тень кокосов распадается на квадратные осколки, по кромке ходят бесшумные садовники – и всё это напоминает: здесь старость – не приговор, а форма хороших манер.

К семи утра на набережной уже слышны голоса: ракушки, подвешенные у входов в кафе, позвякивают чуть слышно, и кто-то невидимый аккуратно расставляет мир по местам – детей к песку, туристов к кофе, местных к подношениям из цветов. Я иду вдоль воды – в Сануре легко идти не спеша: тротуары для этого и придуманы. Мимо – велосипедисты, чьи корзинки пахнут хлебом и фруктами, две бабушки в кружевных кебая несут маленькие плетеные корзинки-чанган на подносе – в каждую по щепотке риса, по цветку франжипани, по толику благодарности утру.

У кафе, где ракушечные шторы звенят ровно на одной ноте, сидит компания – они смеются так, как умеют смеяться только люди, которым уже нечего доказывать. Татуировки на загорелых руках, короткие шорты, колени с шрамами – не от войн, от велосипеда и любопытства. Пиво со льдом в стеклянных стаканах, крошки круассана на тарелках, соль на губах – и тот самый взгляд, в котором юность ещё слышна, а опыт уже виден.

– Садись, – кивает мне мужчина с кожей цвета старой карты. – У нас как раз идет важнейшая парламентская сессия. Обсуждаем, что лучше: медленно идти или медленно ехать.

Его зовут Джон. Когда-то он был банкиром в Лондоне, терпеливым инженером чужих мечтаний и чужих ипотек. Теперь его профессия – рассказывать меткие, краткие истории и смотреть на море по три часа подряд.

– Я всю жизнь разговаривал с цифрами, – объясняет он, – они, знаешь, как дети: требуют внимания, а благодарности редко дождешься. Тут всё честнее: море что забрало – то вернёт в другом виде. Иногда – в виде приливов, иногда – в виде друзей.

Рядом с ним – Питер, австралиец; в ухе у него серьга, а на стуле – укулеле, отполированная руками до медного блеска. Он в прошлом играл в сиднейских пабах, в настоящем – вяжет музыкой края дня, как парус к реям. С другой стороны – Мария, немка, бывшая медсестра, белые дреды скручены в тугой пучок, на запястье – татуировка ветки оливы, на столе – старенькая «лейка».

– В Европе, – говорит Мария, – старость – это когда на тебя начинают говорить шепотом. Здесь старость – это когда тебе, наконец, дают договорить вслух.

Они смеются, шутят меж собой легко, без царапин. Шутки здесь – как местные благовония: пахнут не дымом, а спокойствием. Мы берем завтрак – тунец на гриле, папайя, салат из молодого манго с чили, и долго никуда не идем, потому что в Сануре «никуда не идти» – это тоже занятие.

Я спрашиваю, как они сюда попали. Джон говорит, что однажды понял: метро – это океан, в котором нет рыб. Питер признается, что пришел играть на месяц – и остался на двенадцать лет: «Меня задержала тишина». Мария поднимает камеру: «Меня – лица». На карточках у нее – не «достопримечательности», а ладони, дорожки на шее, улыбки продавцов на рынке. Улыбки здесь – как валюта, только без инфляции.

Мы идем дальше – не из необходимости, из приличия к хорошей погоде. Санур, как город, любит, чтобы его рассматривали близко: каждый двор – словно открытая книга без обложки, у каждого – свои главы. Где-то – старик чинит мопед, где-то – девочка в школьной форме читает стихи под нос, где-то – мужчина, присев у ворот, плетёт листовые подношения. Тротуар мягко ведёт, пальмы держат тень, море маячит сбоку, как тихий собеседник.

На окраине – новый порт: низкие стеклянные павильоны, ровные пандусы, белые катера, как разлинованные тетради. У входа – каменные рыбы с распахнутыми плавниками, будто два стражника из мифа. Отсюда уходят скоростные лодки на Нуса Пенида, Лембонган, Ломбок; табло не кричит, оно напоминает. Пахнет соляркой и солью. Люди в ярких жилетах помогают пожилым – здесь старость не опция, а часть логистики.

– Мы однажды рискнули, – усмехается Питер, – и судно танцевало, как я в восемьдесят втором. Мария тогда сказала: «Если что – хороните меня в песке, несуразности мне к лицу».

– Нет, – отвечает Мария, – я сказала точнее: «Если я умру – то на ваших коленях, под музыку и с бутылкой пива в руке». Впрочем, каждый слышит свою версию. В этом и есть дружба.