Александра Худолеева – Собиратель потерянных ветров (страница 1)

Собиратель потерянных ветров

Глава 1: Фальшивая симфония

Утро началось не со света, пробивающегося сквозь шторы, и не со звонка будильника. Оно началось с тихой, методичной паники, которая подкралась еще до рассвета. Кирилл лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу – его удары казались слишком громкими в предрассветной тишине, словно маленький барабанщик, запертый в клетке его грудной клетки. Он уже знал, что сегодня будет плохо. Его кожа, эта проклятая антенна, улавливающая всё, ныла едва ощутимым предупреждением – будто кто-то провел по ней наэлектризованным бархатом.

И он не ошибся.

Еще до того, как мама зашла в комнату с привычным, бесшумным подносом, Кирилл почувствовал её – нет, не шаги в коридоре, а липкую, приторную волну «Утренней безмятежности», пробивающуюся сквозь щель под дверью. Она ползла по полу, обвивалась вокруг ножек кровати, поднималась вверх по одеялу. Этот аромат, который все в рекламных роликах хвалили за «нежные ноты зеленого чая и миндаля с оттенком утренней росы», для него пах пластиком и забальзамированными цветами – теми, что лежат в гробах, яркие и безжизненные. Он глубже вжался в подушку, пытаясь задержать дыхание, свернувшись калачиком, будто физически мог стать меньше, недоступнее для этого вторжения. Не помогло. Волна накрыла, и кожа на запястьях заныла по-настоящему, словно ее обклеили липкой лентой, а потом резко оторвали. Каждый волосок на руках встал дыбом.

Дверь открылась без стука.

– Кирилл, подъём. Сегодня важный день, – голос матери был ровным, спокойным, как поверхность озера в полное безветрие. Идеально откалиброванным. Она вошла, и за ней потянулся шлейф того же аромата, но усиленный, концентрированный – она явно использовала не только духи, но и утренний спрей для помещения. Сияние «Безмятежности» исходило от нее почти физически, мягким розовым свечением, которое для Кирилла резало глаза, словно яркий софит.

Она поставила поднос на прикроватную тумбу с тихим, но отчетливым щелчком фарфора о дерево. Завтрак, как всегда, был идеально сбалансирован: каша без сахара, три ягоды годжи для антиоксидантов, ломтик авокадо. И рядом с блестящей ложкой лежала крошечная ампула с бирюзовой жидкостью, сверкающая, как драгоценный камень. «Фокус и ясность. Для оптимального учебного процесса» – гласила микропечать на этикетке. Стандартный школьный набор. Прямо как у всех.

Он кивнул, не открывая глаз, делая вид, что только что проснулся. Сыграть утреннюю сонливость было проще, чем пытаться скрыть дрожь в пальцах, которую он чувствовал.

– Я знаю. Тестирование, – выдавил он из себя, и голос прозвучал хрипло, невыспавшимся. Хорошо. Пусть думает, что это просто сон.

– Ты подготовлен. Просто будь собран. И не забудь принять, – мама погладила его одеяло, даже не коснувшись плеча. Ее прикосновения стали редкими и осторожными, будто он был хрупкой, нестабильной конструкцией. – За тобой заедет Лия. Вы поедете вместе.

Лия. Это имя вызвало новый спазм в желудке. Еще одна волна фальшивого спокойствия, но другого, более стерильного оттенка.

Дверь закрылась. Он открыл глаза и уставился в потолок, где треснувшая штукатурка образовывала очертания, похожие на кричащее лицо. Важный день. День тестирования по социальной интеграции. По сути – день, когда все будут демонстрировать, как хорошо они управляют своими эмоциями, как гармонично вписываются в общий хор. Для Кирилла это был день в аду на особой, персональной сковородке.

Школьный автобус, ярко-желтый и сияющий чистотой, встретил его не гомоном детей, а стеной звука другого порядка – к которому никто, кроме него, казалось, был не чувствителен. Речь шла не о гвалте голосов – с этим он бы справился. Это был гвалт чувств, настоящий эмоциональный смог.

Он замер на ступеньке, делая вид, что поправляет ремень рюкзака, чтобы дать себе секунду на адаптацию. Над головой водителя, старого дяди Васи, вился розоватый, пульсирующий шар «Удовлетворения от рутины». Он урчал, как сытый кот, медленно вращался, и Кирилл знал, что если до него дотронуться (мысленно, конечно, он никогда не дотрагивался намеренно), пальцы бы стали жирными и скользкими, будто от прикосновения к старому пирожному. Пара девушек на переднем сиденье делила ампулу «Безудержного веселья» – их смех выстреливал в воздух оранжевыми, колючими искрами, которые, долетая до него, щипали кожу предплечий, как крапива. Искры были фальшивые, слишком резкие, слишком равномерные – как фейерверк, который пахнет не серой, а химической отдушкой.

Он прошёл вглубь, устроившись у окна на последнем сиденье, прижав лоб к ледяному, почти болезненно холодному стеклу. Его собственная, природная тревога, которую не брали ни одни корпоративные ампулы, густая и серая, как предгрозовая туча, клубилась где-то под ребрами. Он пытался её сжать в комок, сделать меньше, плотнее, спрятать подальше. Быть незаметным – вот его единственная, неудачная сверхспособность. Дышать тише. Смотреть в одну точку. Не реагировать.

Неудачная. Всегда.

На остановке у Парка Гармонии вошла Лия. И мир на мгновение… не стих, а исказился. Эмоциональный шум не исчез, а словно приглушился, сменившись ровным, монотонным гулом белого шума, как в неработающем телевизоре. Она улыбалась, кивала знакомым, легкой, пружинящей походкой прошла по проходу. Её улыбка была идеальной, зубы ослепительно белыми, глаза приветливыми. И совершенно пустыми, как у хорошо сделанной куклы.

От неё исходило ровное, флуоресцентное свечение «Искренности утра» – последняя модель, судя по интенсивности. Оно не било в глаза резким лучом, а заливало всё вокруг безжизненным, больничным светом, вымывая цвета и тени. Кирилл видел, как этот свет ложится на потёртую обивку сидений, на яркие рюкзаки других детей, вытравливая настоящие, слабые отблески их собственных чувств – всполох стеснения здесь, тусклое пятно скуки там. Лия была ходячим эмоциональным стерилизатором. Все, включая учителей и его маму, восхищались её «невероятной собранностью и чистотой эмоционального фона».

Она села через проход от него, положив на колено идеально сложенный платок.

– Привет, Кирилл. Готов к тестированию? – ее голос был мелодичным и ровным, как звук камертона.

– Ага, – буркнул он, глядя в свое отражение в стекле, искаженное каплями начавшегося дождя.

Ему отчаянно хотелось открыть окно и вдохнуть полной грудью глоток грязного, пропитанного бензином уличного воздуха – лишь бы он был настоящим, резким, нефильтрованным. Но окна в автобусе не открывались. Из соображений безопасности и поддержания климатического баланса.

Школа «Гармония» встретила их не звонком, а тихой, мелодичной арпеджио, звучащей из динамиков, и вывеской в холле, светящейся неярким голубым: «Эмоции – твой ресурс. Управляй им с умом». Стены были выкрашены в успокаивающие цвета – «мята перечной» и «небесная лазурь». Но для Кирилла они кричали. Каждый цвет вибрировал своей особой, ложной нотой.

Он научился маршруту: минуя кабинет химии, от которого тянуло старым, кислым страхом (зелёный, едкий туман, оседающий на языке), и спортзал, где воздух был густ от дешёвого, потного энтузиазма (липкие желтые брызги, цепляющиеся за одежду). Но учителя… Они были хуже всего. Их чувства, выверенные и усиленные корпоративными ампулами высшего класса, были слишком мощными, навязчивыми. Учительница истории, г-жа Лемарк, излучала «Увлеченность предметом» – густой, терпкий запах старого пергамента и пыльных фолиантов, от которого першило в горле и слезились глаза. На её уроках Кирилл задыхался по-настоящему, краснея и кашляя, что все списывали на аллергию. Слабый аргумент, но другого у него не было.

Тестирование проходило в актовом зале, который на сегодня превратили в лабораторию социального взаимодействия. Длинные столы, планшеты с заданиями, камеры в потолке для «последующего позитивного анализа». Воздух был густ от смеси десятков искусственных эмоций – винегрет из «Концентрации», «Доброжелательного соперничества» и «Командного духа». Кирилла поставили в команду с Лией (конечно же) и Димой Соболевым, тихим, пухлым мальчиком, который всегда старался быть невидимкой, съежиться, раствориться в фоне.

– Начнём с мозгового штурма, – объявила Лия, как только они уселись, и её флуоресцентное свечение стало ярче, сконцентрировавшись над столом, будто прожектор. – Я предлагаю структурировать наш подход по методу «Ауры»: сначала генерируем идеи, затем фильтруем по критериям эффективности и социальной приемлемости.

Кирилл кивнул, уставившись в матовую поверхность стола. Он пытался сфокусироваться на задании – абстрактная задача о распределении ресурсов на гипотетической космической станции. Но его внимание, как предатель, снова и снова ускользало. Он чувствовал Диму. Мальчик сидел, сгорбившись, буквально втягивая голову в плечи, и от него, сквозь общий гул искусственных эмоций, пробивался тонкий, дрожащий ручеёк. Не покупное, не из ампулы. Настоящее.

Глубокий, леденящий страх. Страх опозориться, сказать глупость, быть осмеянным, подвести команду. Этот ручеёк был цвета темного, тяжелого свинца и пах озоном перед грозой, смешанным с потом. Он струился по полу, пытаясь спрятаться под стульями, обтечь ножки стола, уйти в щели.