Александра Флинт – Молчаливые секреты (страница 3)

– Можем на выходных все тщательно изучить и разобрать, чтобы ты запомнила отдельные компоненты, – предложила я.

От взгляда Нинни моя кожа зачесалась.

– Зачем ты это делаешь, Реми?

– Делаю что?

– Ты сама знаешь, – в этот раз она толкнула меня. – Сама себя саботируешь.

– Ты же не собираешься начинать сейчас эту дискуссию, да?

– И ты так нервничаешь именно потому, что знаешь: я права.

Merde[2]. Нинни и ее чертов острый язык, который всегда, без исключений, попадает в самую точку.

– Я думала, мы говорим о твоем проекте.

– А это непременно касается и тебя, ma cocotte[3]. Тебе нужно посещать эти курсы вместе со мной. Тебе нужно всех поразить своим необыкновенным талантом.

Я повернулась к моей лучшей, с детского сада, подруге и долгое время смотрела на нее. Нинетт, как и я, родилась и выросла в Париже. Ее отец был знаменитым французским модельером, которому не нравилась любовь Нинни ко всему, в чем есть платина. Однако Морис Бофор был самым крутым из известных мне отцов – за исключением моего папы. Нинетт с детства жила с Морисом, с тех пор, как ее мать Акане, вскоре после второго дня рождения дочери, вернулась в Японию для работы стюардессой.

Несколько лет назад мы летали в Фукуока, чтобы Нинни познакомилась с Акане, но достаточно быстро выяснилось, что кроме внешности – узких темных глаз, светлой фарфоровой кожи и тонких японских черт, а также любви к суши, их ничего не связывало. Но это была классная поездка, и Нинни почувствовала немалое облегчение, что ей впредь не нужно разрываться между двумя совершенно разными культурами.

Я громко вздохнула и скрестила руки под головой.

– Ты знаешь мое мнение по этому поводу, Нинни. Мне… мне там не место.

– Почему это? Сорбонна прекрасна! Одна только лаборатория с оборудованием – настоящий рай. По сравнению с ней бледнеет даже твоя маленькая мастерская, а ты же знаешь, что я горячо люблю твое логово.

Я скривилась.

– Звучит неправдоподобно.

– Ну и?.. Ты гениальна, Реми, у тебя есть талант, о котором другие могут только мечтать. Без понятия, как ты это делаешь, но ты справляешься со сложными схемами, любыми аппаратами, ты… ты просто понимаешь технику. И твое место – в Сорбонне, черт возьми.

– Наверное, это для тебя ужасно важно, раз ты уже начала ругаться.

– Кому-то из нас должно быть важно то, что ты делаешь со своей жизнью, Арамена.

Ой. Что-то в ее словах оставило горький привкус на языке. Возможно, потому что Нинетт говорила, как моя мать. «Тебе нужно стать кем-то, chérie[4]. Ты могла бы добиться великих свершений, если бы просто постаралась».

– Мне моя жизнь нравится такой, какая она есть, – ответила я немного вызывающе, и прозвучало это так, словно я защищаюсь. – Мне нравится работать с Эстер в цветочном магазине, и мне хватает больших и маленьких проблем соседей.

И это была правда. Мне нравилась моя мастерская в задней комнате магазина Эстер, где я чинила бытовые приборы соседей, когда не помогала старшей сестре. Это правда, и все же эти слова вызвали во мне маленькое неприятное напряжение. Тебе это нравится, но должно же быть что-то большее, разве нет? Большее, чем чувство, что делаешь что-то правильное. Перспективы, которые заставляют тебя пылать. Цель.

Formidable[5], теперь мой внутренний голос тоже похож на мою мать.

– Ты знаешь, что я имела в виду. Честно, не может же быть, что тебе достаточно чинить тостеры и чайники.

Я резко села и посмотрела на нее.

– Это мои родители отправили тебя ко мне? – Ее щеки заметно покраснели. Вот я и получила ответ. Я с тихим ворчанием поджала губы. – Они тебя подкупили?

Моя лучшая подруга также села прямо и откинула назад темные волосы.

– Они это делают, потому что волнуются, и в последний вечер за рататуем…

– Речь о приглашении в университет, которое я отклонила?

И снова этот виноватый взгляд.

– Твоя maman [6]попросила меня поговорить с тобой еще раз, потому что… ну да, они не понимают, Реми, и, честно говоря, я тоже. И при этом я считала, что знаю тебя лучше всех на этой планете.

Желудок сжался в неприятный твердый комок. Я невольно потянулась к маленькой покрытой золотом шестеренке, висящей на моей шее на тонкой цепочке. Ее края как-то по-особенному утешительно врезались в кожу. Как мы перешли от предстоящего проекта Нинни к моей нынешней жизненной ситуации?

– И к тому же, почему ты отказалась? Это был бесплатный билет в одну из лучших стипендиальных программ по прикладным наукам во Франции. Тебе нравится техника. Тебе нравится мастерить и возиться с электронным барахлом. Мы это делаем с тех пор, как я себя помню…

– Мне там не место, Нинни, понятно?!

Она озадаченно посмотрела на меня.

– Откуда тебе в голову пришла эта глупая идея? Тебе там место, как и кусачкам в любом хорошем ящике для инструментов.

– Кусачкам?

– Tais-toi![7] Ты же знаешь, что слова – не моя сильная сторона. И речь не об этом. Откуда у тебя появилось это совершенно неуместное чувство, что Сорбонна неподходящее для тебе место, Реми? Что происходит в твоей хорошенькой головке? – Ее тон стал мягче, а взгляд таким беспокойным и настойчивым, что казалось, будто бы она заглядывает мне прямо в душу. Взгляд, который пробирал меня до глубины души, потому что напоминал мне о тех моментах, когда я бегала к Нинетт, потому что, учитывая все изменения последних лет, семейные ссоры, нервные школьные времена и взросление, она всегда была для меня любимой «тихой гаванью». Потому что она была сильной тогда, когда я такой быть не могла. Когда другие школьники в нашей дорогой частной школе дразнили меня, потому что моя семья не настоящая моя семья, и Эстер не моя настоящая сестра. Когда они кричали мне вслед, что мои настоящие родители, судя по всему, любили меня недостаточно, чтобы оставить у себя, и вместо этого отдали младенцем на удочерение. И когда я неделями, месяцами, каждый день и почти каждую ночь пыталась отыскать моих настоящих родителей и так ничего и не смогла найти. Нинетт всегда была рядом. Всегда на моей стороне, и всегда смотрела на меня таким взглядом.

Прошло какое-то время, прежде чем я снова смогла заговорить и наконец ответить:

– Это кажется неправильным. Мне кажется, что это не тот путь, который я должна избрать. Это… трудно объяснить.

– Да ладно, никто не умеет так понятно объяснять сложные вещи, как ты. Представь это чувство как техническое оборудование, интегральную схему. Объясни мне все, Реми.

Несмотря на напряжение, я чуть улыбнулась. Так на меня влияла Нинетт со всем ее бесконечным сочувствием и яркой, по-своему оригинальной одеждой. Она вытягивала из меня слова, о существовании которых я и не подозревала. Не знала, что они ждут внутри, когда я произнесу их. Я отпустила шестеренку на цепочке и села, скрестив ноги, а потом достала из рюкзака бутылку с водой и сделала глоток.

В это время на Марсовом поле людей обычно много. Когда погода хорошая, почти все свободные места на огромной поляне заняты туристами и местными, а под июньским солнцем Эйфелева башня сияет, как бенгальский огонек. Многие парижане не любили места, которые привлекали людей со всего мира, но мне именно это и нравилось. Суета, чувство, что в толпе ты не так одинок. Что ты являешься частью чего-то.

Я снова взглянула на Нинни, которая выжидающе наблюдала за мной, вращая бесчисленные золотые кольца на тонких длинных пальцах.

– Возможно, тебе стоило изучать психологию. Меня пугает, как тебе каждый раз удается сказать именно то, что я хочу услышать. – Она слабо улыбнулась, но морщины на лбу остались, так что я продолжила. Прислушалась к себе, чтобы облечь в слова то, что сама полностью не понимала. – Предложение университета ощущалось не так, как ремонт и винтики, Нинни.

– Ладно. – Это «ладно» прозвучало больше как вопрос, за которым следовала целая куча вопросительных знаков.

Я скорчила гримасу.

– Ты же знаешь, меня привлекают технические безделушки. Кажется, что приборы и поломки говорят со мной и влекут меня. Это просто… та же частота. Это кажется правильным, словно теплое жужжание в моем теле. – Я инстинктивно положила руку на грудь. Сердце начало биться быстрее. – Находясь в своей мастерской и работая, я чувствую это жужжание. А когда я открыла письмо, которое забрало бы меня из мастерской в Сорбонну… это ощущение пропало.

Нинетт немного скептично сморщила тонкий носик.

– Это жужжание?

Застонав, я взмахнула руками:

– Знаю, как это звучит. Мама и папа так же посмотрели на меня, когда я попробовала им объяснить. Без понятия, что это такое, возможно, я просто при пайке слишком много паров вдохнула и давно потеряла рассудок.

Нинни осторожно положила ладонь на мою руку и попыталась отыскать глазами мой взгляд.

– Я верю тебе, да. Со всеми нами такое бывает. Что-то кажется правильным, а что-то нет. Так мы и принимаем большинство решений.

– Но?

– Я не говорила «но».

– Однако оно там было. Толстое жирное «но», Нинетт.

– Это твое воображение. Возможно, ты немного помешалась.

Я высунула язык, и мне было все равно, что в девятнадцать лет я была уже слишком взрослой для такого жеста.

– Ну ладно, вот и «но», раз ты обязательно хочешь его услышать: я понимаю это чувство, которое многие, наверное, назовут интуицией. И твои колебания, Реми, честно. Но иногда бывают моменты, когда это внутреннее ощущение является скорее страхом, и к нему не стоит прислушиваться. Нужно перепрыгнуть через свою тень.