Александра Елисеева – Снежник (страница 8)

— Сделаю все, дорогие мои.

— А ты, деточка, тоже иди, — вдруг говорит хозяин.

— И верно, — вдруг соглашается Ларре. — Наши разговоры слушать ей ни к чему.

Я иду вслед за Заряной, понурая, не желая видеть врага в ней. Она же как всегда бодрая, полная радости быстро движется впереди.

— Сейчас баньку затопим, а пока нет никого, и ты там побудешь.

Я ничего ей не говорю. В банную печь Заряна кладет затравку из щепы и нескольких бревен. Дерево, словно нехотя, разгорается лениво, не торопясь.

— Эх, волчья девочка! Чую в беду ты попала, хоть со мной ты молчишь.

— Неужели того сами не знаете? — резко, с откуда-то взявшейся злостью ей говорю.

— Да если бы! — вскликивает Заряна. — Твой брат обычно неуловим для чужаков. Как кто-то новый кажется, вас, волков, захочешь — не сыщешь. А тут сама с ними путь держишь. Ладно бы четырьмя лапами землю топтала, а ты нет — по-людски на двух идешь.

— Будь на то моя воля — ни за что б сама не пошла, — отвечаю.

— Знаю я, лесная гостья, что сама ты иной раз из леса носа не кажешь. А чужаков же чуешь ты за версту. Но тут ты с ними, а значит — стряслось что.

Тут я слова выдавить из себя не могу. В горле — ком, и дышать тяжело. Заряна думает вслух:

— Коль с людьми ты идешь, то не по своей воле. Тогда… — хозяйка смолкает. — Ишь какие!.. Да я их… Вот же ироды городские свои порядки чудить удумали! — ругаясь, замечает она.

— Против силы, что теплится в норте, мы с вами бессильны. Прошу вас, — вдруг пылко прошу. — Не спорьте с ними. Не время. Не сможем мы дать им отпор.

— Девочка, а как же волки твои?.. А Китан? Не уж-то не в силе?

Я горько смеюсь. Хочу плясать от тяжести этой.

— Китан мертв, — опускаю глаза.

— Ох, девочка! — всплескивает Заряна руками. — Да как же так, а?

«Да как же так?», — звучит у меня в голове. Как мог мой самый сильный и крепкий волк уступить чужаку? Почему погиб хозяин земель, а не наказан за дерзость чужак? Что за напасть…

Как же так?..

Больше мы ни о волках, ни о людях не говорим. Заряна берет в руки гребень, из дерева, с изящной резьбой. Прикосновения человека мне вынести нелегко, но мириться с ними приходится, как бы ни хотела я зарычать.

Заряна ругается, нещадно деря мои длинные волосы. Ее пальцы ловко распутывают колтуны, вытаскивают застрявшие хвойные иглы и тонкие ветки. От боли вырывается рык, раздается скрежет зубов — это я держусь, чтобы не вцепиться ей в руку.

Затем ставит катку с теплой водой. Трет кожу мне с мылом, до красноты. Моет волосы, смывает с них грязь.

— Этакие у тебя волосья… — приговаривает она. — Столько времени отходила, а жира на них нет. Волчица — одно слово.

Когда эта изящная человечья пытка кончается, хозяйка дает мне другую одежду. Тоже свободную, но из ткани помягче, не режущей столь сильно мою непривычную нежную кожу. После нерешительно говорит:

— Девочка, не знаю, что за дела привели кобриских господ к нам в Айсбенг, того Пересвет мне не сказывал. Но, может, тебе он это не утаит да и поведает, пока мужи эти париться будут. А ты не серчай на нас, старых… Не хотели мы зла для вас, хоть звери вы дикие…

Слезы женщины во мне не вызывают жалости. Но трогают — не хочу видеть ни тени печали на ее старом лице.

Возвращаемся в дом. Мужчины поднимаются с лавок и идут в баню. Вижу старосту: Пересвет после разговора с чужаками весь осунулся и будто бы постарел. На меня смотрит и горько так произносит:

— Не хотели беды да сама нашла она нежданная… Теперь уж и не выгонишь никак — столько дел натворили.

— Расскажете? — прошу.

— А что бы не рассказать… Теперь уж. Кто знал, что поганец без шкуры увидит вас?.. Эх, — взмахивает староста рукой. — Поздно все…

Он замолкает, собираясь с тяжелыми мыслями.

— Когда пришли люди с материка, сразу вздумал, что добра от них не дождешься. Коней расседлали да овса им оставили — велели нам приглядеть. Самих же есть — накормили, спать — уложили. Баньку вон, как сегодня, им натопили. Много их было — целый отряд. Ни то что сейчас осталось. Но ни тогда не сейчас не можем перечить. Сама пойми: кобринцы! Если бы не их император, с голоду бы у нас померли все. И вы бы померли — вам-то тоже перепадало. С нас платы за все никто не просил. Условие-то одно было: за провизию оказать помощь имперцам, если попросят. Мы посмеялись тогда. Какой от нас может быть прок! В Айсбенге-то… А недавно пришел этот отряд. Так вот, хотели они дело темное провернуть.

— Что за дело? — тихо спрашиваю у замолчавшего старика.

— Дело… Не говорят такого при свете дневном. Но беда уже к нам пришла — не прогонишь. Через Айсбенг, да-да, Айсбенг! Должен путь держать один человек. В Кобрин…

— Через Айсбенг? Как, как это возможно? — пораженно вскрикиваю, потом догадка приходит ко мне. — Через море?

Слышала я, что человек способен обуздать даже неукротимый океан, пускает шхуны, что диво — не тонут. Только трудно поверить в такие истории. Неужели сказки верны?

— Да, права ты волчица. Только к нам отродясь никто не плыл. А тут с этой… как ее… Назании? Надании?.. О такой земле я даже не слышал.

Я тоже не знала, хотя волчьи сказы корнями крепки и уходят так далеко, что человек тех времен и не вспомнит.

— Хотели они, чтоб этот человек смерть свою нашел здесь, в Айсбенге. Да так, чтоб с людьми его ничего не случилось иль несчастье настигло не всех. Чтобы остались те люди, что смогли б рассказать… ни об бесчинствах!.. о том, что смерть пришла ни от чужой руки…

— Ни от кобринцев, — понимающе киваю я.

— Да, — подтверждает Пересвет.

— Они попросили этого человека с другого материка отравить?

— Нет, — рассмеялся старик. — Яд вызовет подозренье. Всякую отраву кладет рука человека. Такой исход — тень на Кобрин. Любое несчастье, чтоб погубило этого беднягу, случайностью своей вызывает ненужные мысли. Нет, Таррум просил иного. Такого, чтобы все знали наверняка: имперцы того не творили.

— Чего же? — спрашиваю, хотя сама уже знаю ответ.

— Волки.

Волки!

Глава 4

Лишь пока гости в бане мы можем спокойно поговорить. На дворе вечереет, и хозяевам приходиться жечь кобринские свечи. Огонь мерно мерцает, словно яркий неживой мотылек. А пахнет — мягко-медово.

— Они думали на чужеземца волков натравить, — дальше рассказывает Пересвет. — Сами не ведали как, но хотели. Погибель от ваших клыков — вот идеальное преступление. Тогда вспомнили и о нас… Как по деревне в студеной мороз волки бродят. Да только разве трогал нас из зверей кто? Вы ж свои… И даже этот… охотничий справочник эти ироды приволокли! Загнать матерого, притравить на человека… Так объяснили. Про вас ничего господам не сказал. Сам пошел…

— К Ворону? — недовольно уточняю у старика.

— Нет, к красноглазым потом явился. По волчьим тропам ступал, чтобы сразу приметили. Знал, какие метки оставить, чтобы тотчас нашли. Не то что эти чужаки, — голос старосты полон печали. — Столько дней провели в самом сердце Айсбенга, а скольких своих потеряли… Нет, лесная гостья. Прежде всего я пошел к твоим волкам. К Китану.

Я удивленно смотрю на него. Сама я о том впервые слышу. Заряна тем временем заваривает северных трав, и дом наполняется их чарующим, маняще-пряным ароматом.

— Ты не серчай на него, — сокрушается хозяин. — Те волки, что нашли меня первыми, думали, что пришел я с вестями об откупных. Ты тогда, видно, совершала обход. Только одному волку из стаи просьбу поведал я — твоему. Он был зол. Сказал, что не будет мириться с прихотями господ и не даст никому из своих вершить их темное дело.

И был Китан прав. Если бы мы уступили даже за новые поставки на север, после эти же люди в Айсбенг б явились убивать моего брата. Этот гость, которому мы должны, как им думается, хребет переломить, тоже будет непрост. А чтобы кобринцам вину с себя снять, нужно затем будет покончить с убийцей.

— И мне пришлось обратиться к красноглазым. Сама уже поняла: они согласились. Только глупый волчонок, этот их дон… Решил перед нортом покрасоваться: скинул шкуру да в людском обличье сам вышел к Тарруму.

Я морщусь. Ворон любит произвести эффект, не помышляя, к чему тот приведет. Задаю старосте вопрос:

— А что тогда делали люди на наших землях?

— Дон красноглазых желал обсудить все на своей территории. Пришлось норту идти, а путь его лежал по владениям твоей стаи. Да и плату нужно было обещанную волкам принести…

Плату! Болт в спину — вот ваша плата. Только когда все свершится, иные люди придут мстить, губя волков без разбору. А прежде всего тех, кто ближе к Живой полосе. Мою семью. Мою стаю.

— А потом Тарруму ты уж попалась… Помочь бы тебе да никак не могу — он пригрозил. Сама знаешь. За себя не боюсь, за людей своих. Ты уж прости, дочка. Но кому, как не тебе, меня понимать.

И прав Пересвет — я его понимаю. Как никто другой понимаю.

Возвращаются чужаки. Староста нашел всем дома, в которых можно остановиться. Таррума, меня, Аэдана и часть людей из отряда селят в пустующее жилище. Пересвет с грустью говорит норту:

— Мало-помалу люди с полосы уезжают. Лучшего здесь уже никто и не ждет. А молодые не рады уже жить на севере, все хотят сбежать из Айсбенга в Кобрин. Этот дом, — поясняет староста, — не один. Таких пустых у нас масса. Многие еще с тех времен, когда сам был ребенком. Только все избы, оставшиеся без хозяев, для жилья уже не годятся. Отсюда недавно владельцы ушли, тут темноту переждать еще можно.