Александра Давид-Неэль – Могущество Ничто (страница 20)

Дао-че замолчал. Мунпа ожидал продолжения речи. Что ему собирались посоветовать? Внезапно дао-че вздрогнул, как бы выходя из состояния глубокой задумчивости. Он посмотрел на Мунпа, словно видел его впервые, и резко сказал:

— Ну вот! Ты все узнал. А теперь уходи.

Старец взмахнул рукой в знак прощания; он встал и удалился в другую комнату.

Оставшись в одиночестве, ошеломленный Мунпа некоторое время стоял напротив пустого кресла дао-че, а затем вышел из домика. Слуга, впустивший молодого человека, проводил его до садовой калитки. Мунпа прошел через храм и оказался на улице, перед главным входом.

Точно так же, несколькими неделями пли месяцами раньше — Мунпа утратил всякое представление о времени — он стоял на улице, за воротами монастыря Абсолютного Покоя… Но на сей раз он находился далеко от караван-сарая, где его радушно приняли, и несчастный сифань чувствовал себя как никогда растерянным.

ГЛАВА VI

араван-сарай Ланьду с его любезным хозяином г-ном Чао были далеко, как и дом вдовы, некоторое время служивший Мунпа пристанищем. Временным пристанищем, он всегда так считал, и ныне собирался его покинуть; между тем молодой человек не мог долго стоять столбом у дверей храма; верующие входили, толкая его на ходу; пора было ретироваться.

Шагая, Мунпа перебирал в уме то, что ему запомнилось из речи дао-че: рассуждения о многочисленных сознаниях, отделяющихся от тела после смерти. Тибетцы также знают о некоторых намше. Порой разные тулку воплощают соответственно дух, речь и тело одного и того же ламы. Существуют и другие намше, связанные с каждым из органов чувств. Мунпа слышал это от учеников Гьялва Одзэра, разговаривавших между собой, но ничего не знал о предназначении различных намше. Возможно, то и были гуй, упомянутые дао-че. Покинув тело Одзэра, оставшееся в скиту, они последовали за Мунпа, когда он ушел, подобно бродячим собакам в пустынных просторах Цо Ньонпо, преследующим проходящие караваны. Разве не известно каждому тибетцу, что блуждающие демоны привязываются к путникам и проникают вместе с ними в дома, где тем дают приют? Именно поэтому хозяева зачастую отказываются принимать странников[69], опасаясь, как бы сопровождающие последних бесы пе обосновались в их жилище.

Без сомнения, все препятствия, затруднявшие поиски Мунпа, возникали по вине этих враждебных духов. Но разве дао-че не также не сказал, что одно из высших сознаний его Учителя могло находиться где-то поблизости?..

Предаваясь этим раздумьям, молодой человек подошел к дому лавочницы.

Мунпа направился прямо в свою комнату, решив сообщить хозяйке об отъезде за вечерней трапезой. Ему предстояло отправиться в путь наутро. Сборы в дорогу были недолгими: весь багаж молодого человека состоял из теплой тибетской одежды, китайского платья, подаренного ему в монастыре Абсолютного Покоя, в котором он ходил, одеяла да большого кожаного мешка, который следовало наполнить съестными припасами. Эта немудреная, крепко обвязанная бечевкой поклажа не должна была слишком обременять дрокпа, привыкшего носить тяжелые грузы. Мунпа вознамерился идти на запад, как было сказано в предсказании, которое разъяснил ему дао-че. Почему на запад?.. Очевидно, именно там суждено было свершиться чуду, на которое он уповал… которое он давно ждал.

Настало время ужина. Мунпа как обычно присоединился к Розовой лилии в комнате, где ей подавали еду. Взглянув на накрытый стол, молодой человек убедился, что меню было сугубо китайским, без больших порций мяса, предшествующих ночным играм. Мунпа вздохнул с облегчением: он не был расположен к подобным забавам.

Будучи очень простым человеком, тибетец тем не менее обладал некоторым тактом. Оп не стал дожидаться конца ужина, которым его угощала Розовая лилия, чтобы сообщить о своем отъезде.

Прежде чем сесть за стол, Мунпа заявил:

— Я уйду завтра утром.

Вдова не особенно удивилась. Она уже поняла, что сифань не тот человек, который мог бы обосноваться в китайском городе, и убедилась, что он лишен качеств, необходимых купцу, заинтересованно относящемуся к коммерческим сделкам, способному поднатореть в торговом деле и стать для нее толковым компаньоном. Игры были окончены, оставалось лишь расстаться по-хорошему.

— Ты и вправду хочешь уйти? — спросила Розовая лилия. — Куда ты отправишься?

— На запад, — ответил Мунпа с неопределенным жестом. — Благодарю тебя, — вежливо прибавил он. — Ты была ко мне очень добра.

Он явно намекал на оказанное ему гостеприимство. Что до остального… это было приятное дополнение, не заслуживавшее упоминания.

Очевидно, Разовая лилия расцепила его слова именно так, как он хотел.

— На запад, — повторила она. — Понимаю. Сифани исповедуют Фо-кио[70]. Ты отправляешься в паломничество в Дуньхуан, чтобы поклониться Тысяче будд.

Мунпа был потрясен. Долгожданный «знак» только что проявился. Предсказание дао-че обретало смысл. Ему следовало идти па запад, потому что на западе находилось в высшей степени святое место, обитель Тысячи будд. Он никогда не слышал об этом нэ[71], и вот только что узнал, что оно существует, причем события развивались именно таким образом, чтобы привести его в Сиду, а затем в эту святыню. О чудо!.. Никаких сомнений, об этом позаботился Гьялва Одзэр, милостиво оказывавший своему ученику покровительство.

Поскольку Мунпа, сосредоточенный на новой истории, которую он только что сочинил, ничего не отвечал, Розовая лилия решила, что она права, и продолжала:

— Я дам тебе в дорогу изрядный запас провизии, а также большой бурдюк воды. В тех местах, куда ты направляешься, мало воды; не упускай случая наполнять бурдюк водой… Если хочешь, я одолжу тебе мула для поклажи, вернешь его мне на обратном пути.

Хотя Мунпа был всецело поглощен благочестивыми мыслями, у него тут же мелькнула недобрая идея, следствие неистребимой психологии дpoкпа, восторгающихся разбойниками с большой дороги, «храбрецами с могучим сердцем»: Розовая лилия казалась очень наивной, и у него появилась возможность присвоить ее мула.

Однако тибетец отказался от этого замысла, не потому что считал его дурным, а по другой причине: Мунпа нашел его неуместным, так как он намеревался отправиться к Тысяче будд и над ним явно простиралось благословение Гьялва Одзэра. С другой стороны, он не хотел брать мула взаймы, чтобы не быть обязанным возвращаться с ним в Сиду.

— Спасибо, — сказал молодой человек хозяйке, — но, чтобы снискать заслуги, следует совершить паломничество пешком. Я возьму съестное и бурдюк, но заплачу за них.

— Ты не будешь ни за что платить, — решительно заявила лавочница. — Для меня это равносильно обиде. Ты оказал мне немало услуг, возьми провизию в качестве платы. Я также дам тебе несколько связок благовонных палочек, преподнеси их от меня буддам.

«Провизия вместо платы, я бы не разбогател, если бы здесь остался. Что касается остального… это бесплатно: ты мне, я тебе», — насмешливо подумал Мунпа.

Все было сказано. Дрокпа пригласили за стол, он не стал ломаться и отужинал с аппетитом.

Розовая лилия не изъявила желания удержать любовника, чтобы провести с ним последний вечер, и молодой человек вернулся к себе. Теперь его душа была спокойна; он знал, что действует согласно плану, намеченному его в высшей степени мудрым Учителем, одно из высших сознаний которого, хуэнь, как сказал дао~че, проявляет о нем заботу. Он лег в постель и сразу же уснул.

Ранним утром слуга сходил за кожаным мешком Мунпа и, доверху наполнив его едой, отдал гостю. Кроме того, он вручил ему бурдюк с водой, свертки с благовонными палочками и пару кожаных сапог.

Мунпа попрощался с хозяйкой и ее приказчиками, а затем со своей тщательно перевязанной ношей вышел на дорогу и пошел на запад, подобно каравану, которому он еще недавно смотрел вслед, глядя, как тот движется к линии горизонта между голубым небом и желтой землей. Но он, Мунпа, был один.

Изрядно нагруженный дрокпа медленно брел по желтой пыльной дороге, пролегавшей среди таких же желтых, пыльных и безлюдных просторов. Окружающий пейзаж напоминал, с более ярко выраженным оттенком мрачного запустения, картины, которые Мунпа лицезрел по дороге в Сиду: тот же умирающий край.

Высокие, местами наполовину обвалившиеся башни стояли вдоль дороги, поодаль от обочины; за ними, на предельном расстоянии, доступном зрительному восприятию, виднелись казавшиеся издали миниатюрными стены, которые, как сказали Мунпа, «огораживали Китай». Он недоумевал, заметив между ними широкие пробоины: что за люди или животные, обитавшие за пределами Китая, не иначе как в краю людоедов и демонов, могли вторгаться сюда через эти зияющие отверстия?

По обочинам дороги царило явное запустение. Там и сям виднелись опустевшие дома и заброшенные деревни. Дома зачастую были почти невредимыми, но из них вынесли все, что можно было унести: деревянные панели, двери и окна, кровельные балки, а их обитателей и след простыл. Людей прогнало отсюда не какое-то внезапное стихийное бедствие, а всего лишь медленное наступление песков, осушавших последнюю воду в редких колодцах и вознамерившихся взять здешнюю жизнь измором с вероломным терпением дьявольской силы, уверенной в своей победе. Желтый песок накапливался с внешней стороны строений, где прежде располагались фермы, проникал в помещения и стойла, ныне лишенные дверей, и образовывал там безобидные холмики, похожие на детские песочные куличи; то были коварные предвестники приближающегося смертоносного натиска.