В тот же день прибыл большой обоз с товарами, и, как водится в подобных случаях, поднялся страшный шум. Хозяин постоялого двора, более отзывчивый, чем большинство его собратьев, был обеспокоен здоровьем больного и одинокого сифаня. Он снова пришел к нему и сказал:
— Сдается мне, вы не в состоянием немедленно отправляться в путь. Может быть, придется отдыхать целую неделю. Вам неуютно на постоялом дворе, где то и дело приезжают и уезжают люди, создавая шум. Сестра моей жены — владелица большого дома, она охотно выделит вам одну из комнат, где вы будете чувствовать себя спокойно. Она сдает их порой моим постояльцам, когда у меня нет свободных мест. Вы сможете питаться в доме, моя свояченица также занимается коммерцией, и у нее есть слуги, которые будут приносить вам еду. Коли хотите, я пошлю ее предупредить.
Мунпа поблагодарил китайца и заявил, что он в самом деле желает отдохнуть и побыть в тишине, вдали от шума, от которого у него болела голова. Он с радостью поселился бы в каком-нибудь тихом месте, коль скоро плата за жилье не превосходила бы его весьма скромные возможности.
Хозяин успокоил дрокпа, заверив, что у его родственницы ему придется платить меньше, чем па постоялом дворе.
Двумя часами позже Мунпа переехал в небольшую комнату, расположенную во дворе соседнего, с виду богатого дома в китайском стиле. Молодого человека встретили служанки, так как, по их словам, хозяйка занималась с клиентами. Мунпа было все равно, он хотел только одного: лечь и уснуть.
Возможно, больному и вправду были не нужны другие лекарства. Он провел в спячке дней десять, питаясь жидкими супами — обычным рисовым отваром, который ему подавали по распоряжению хозяйки. Славная женщина лечила его на китайский манер, то бишь совсем не так, как в Тибете: в то время как достойные тибетцы пичкают больных едой, китайцы держат их впроголодь. Мунпа, которому так не нравился скудный режим питания в монастыре Абсолютного Покоя, тем не менее без труда выдержал куда более строгую диету, прописанную ему добровольной знахаркой. Высокая температура не позволяла ему испытывать чувство голода, и в данном случае китайская терапия оказалась эффективной.
Не прошло и двух педель после того, как больной оказался у свояченицы хозяина постоялого двора, как он снова встал на ноги; дрокпа слегка похудел, но был уже здоров. Впрочем, небольшая потеря веса пошла ему на пользу. Мунпа был красивым парнем, и ухаживавшая за ним любезная лавочница это заметила. По-видимому, она не ждала так долго, чтобы убедиться в его миловидности: возможно, этим отчасти объяснялась забота, которую она проявляла об одиноком и больном путнике…
Мунпа решил, что необязательно оповещать хозяйку о своем духовном звании. Его попутчики-купцы тоже об этом не подозревали. Большинство трапа и, как утверждают злые языки, священнослужители тоже, вовсе не чувствуют себя монахами за пределами монастырей и, оказавшись вне их стен, с легким сердцем нарушают монашеский устав, в особенности запрет на употребление алкогольных напитков и обет целомудрия. Мунпа не был в этом отношении исключением и обладал некоторым опытом в любовных делах. Вероятно, он не решился бы проявить инициативу, но и не стал уклоняться от адресованных ему знаков внимания.
Нэмо[63], как иазывал ее дрокпа по обычаю своей родины, была не лишена привлекательности. Благодаря своей монгольской крови — нередкому в этой приграничной области смешению рас — хозяйка была высокорослой и широкоплечей, из-за чего она резко выделялась на фоне хрупких чистокровных китаянок. Физическая сила сочеталась в ней с силой духа: нэмо обладала деловым чутьем в делах и ловко вела торговлю в большом магазине, во главе которого она оказалась после смерти мужа, случившейся тремя годами раньше.
Когда Мунпа появился в Сиду, женщине только что исполнилось тридцать лет. До сих пор собственное одиночество не тяготило вдову. В самом деле, она была настолько поглощена коммерческими заботами, что даже не замечала его. Нэмо вовсе не была сентиментальной и старалась, чтобы чувственность не мешала ее серьезным «занятиям», относясь к ней как к своего рода забаве, способной заполнить минуты досуга, но которой не пристало отвлекать такую благоразумную женщину, как она, от единственной стоящей на свете цели: обогащения. Мысль о флирте с Мунпа отнюдь не претила нэмо и даже ей нравилась, но вскоре она присовокупила к ней другое соображение: расчет «благоразумной» женщины. Разумеется, вдове не хотелось снова выходить замуж, но, хотя она и считала себя способной держать приказчиков, состоящих у нее на службе, в узде, присутствие в доме мужчины могло оказаться полезным и, коль скоро понадобилось бы сопровождать обоз с товарами, а также присматривать за ним, Мунпа пришелся бы весьма кстати.
Итак!.. Прекрасная вдова размышляла. Женщине было противно слишком вдаваться в анализ собственных чувств, и ей нелегко было себе признаться, что пригожий дрокпа вызывает у нее желание оказаться в его объятиях. Интересно, как этот мужлан из дикого края занимается любовью?.. Нэмо не была ветреной женщиной. Она знала лишь одного мужчину: своего мужа, но он оставил ее ради мира духов; на протяжении трех лет ее тело было на голодном пайке, а ей только стукнуло тридцать…
И вот хозяйка, должным образом убедив себя в том, что руководствуется исключительно интересами дела, и сохранив благодаря этому чувство собственного достоинства, которым она дорожила как ничем другим, предложила Мунпа, раз он уже выздоровел, снова вернуться к нормальному режиму питания, есть как следует для подкрепления своих сил, а также столоваться вместе с ней, чтобы упростить прислуге задачу… Нэмо также сообщила ему, что ее зовут Розовая лилия, а дальше все пошло своим чередом…
В физическом смысле Мунпа полностью восстановил здоровье, но морально оставался подавленным. Энергия, вдохновлявшая его после ухода из скита гомчена, была растрачена на бесплодные поиски. Дрокпа был неспособен долго преследовать одну и ту же цель, проявляя настойчивость и тщательно рассчитывая собственные действия. У него не было ничего общего с полицейским, преследующим преступника, Юноша решил, что легко сумеет отыскать Лобзанга и чудесную бирюзу, но не нашел их, и, поскольку ни один знак не указывал ему путь к намеченной цели, он уже не пытался таковой обнаружить, пребывал в угнетенном состоянии духа и подолгу оставался неподвижным, ни о чем не думая.
Отношения с Розовой лилией не вызывали у него никакого интереса: любовница не внушала ему отвращения, но и не особенно привлекала его. У простого сына суровых тибетских просторов было достаточно мужских качеств, но во время интимных свиданий он вел себя рассеянно-небрежно, и это раздражало его партнершу. Кроме того, он никогда не просил ее об этих встречах, что нэмо считала для себя оскорбительным. Розовая лилия решила было, что туземцу из края варваров не хватает в китайской кухне необходимых возбуждающих средств, и стала время от времени предлагать ему тибетское меню: огромные куски сочного вареного мяса, суп с фрикадельками, четырехугольные омлеты и другие блюда во славу Страны снегов, не забывая щедро орошать каждую трапезу крепкой водкой. Мунпа никогда не ошибался на сей счет. Всякий раз, когда вместо мисок риса, окруженных множеством блюдец с острыми соусами и прочими сопутствующими приправами, на столе появлялись здоровенные части бараньей или свиной туши, он понимал, что от него требуется, и безропотно, но без подобающего воодушевления, которого ждала от него Розовая лилия, исполнял свой долг. Словом, Мунпа было скучно.
Дрокпа понимал, что хозяйка использует его для надзора за своими приказчиками, выполнения различных работ в кладовых и прочих дел, для которых он был не создан и за которые не получал никакой платы, не считая крова и еды. Неужели нэмо считала, что ласки, которые она ему расточала, являлись достойным вознаграждением?.. Разве он не отвечал ей тем же? Мы с ней квиты, думал прагматичный тибетец.
Молодой человек намеревался уйти из Сиду. Куда? С какой целью? Он еще этого не знал, но был уверен в том, что теряет здесь время. Подслушанный им разговор положил конец его колебаниям.
— Хозяйка скоро отправит обоз в Дива[64], — говорил одни из служащих лавочницы. — Сифань должен сопровождать его с двумя погонщиками верблюдов.
— Туда ему и дорога, — высокомерно ответил другой. — Пусть наглотается песка великой Гоби. Им придется двигаться по ночам, ведь днем на той дороге уже становится слишком жарко, и наверняка они будут задыхаться на постоялых дворах или в палатках. Приятное путешествие, ничего не скажешь! Я совершил его дважды, и мне этого не забыть. А погонщики верблюдов будут хоуи-хоуи[65], те, что лопочут на местном наречии. Сифань будет понимать их с трудом. То-то он повеселится!
— Хоуи-хоуи увидят, что сифаня послали за ними приглядывать, и будут смотреть на него косо. Неразумно идти через пустыню с хоуи-хоуи, которым вы мешаете. Не хотел бы я оказаться на месте сифаня. Он что, сорвет куш?
— Ну!.. Я в этом сомневаюсь. Хозяйка прижимиста. Она наверняка считает, что спать с ней — достаточно хорошая плата.
— Думаешь, она, в конце концов, выйдет за него замуж?
