Александра Болтухина – Безумец (страница 3)
В тот самый момент, когда его взгляд скользнул по этому центральному символу, пытаясь осмыслить немыслимое, деревянный медальон в его кармане вспыхнул.
Не жаром. Холодом. Абсолютным, пронзительным холодом звездного вакуума, который прожигал ткань пальто, жилета, рубахи и впивался прямо в плоть, в кость, в самое нутро. Боль была мгновенной, ослепительной, белой. Он вскрикнул, горлом, которого не слышал, и выронил свиток. Но было уже поздно. Цепь реакции была запущена.
Свалка, небо, река, городской шум - всё растворилось, как акварель под струей воды. Он не потерял сознание. Его сознание было вырвано из тела и брошено в бездну.
Он парил. В бесконечной, беззвёздной, цветной пустоте. Цвета здесь были не те - кислотные, неестественные, болезненные. Фиолетовый, который резал глаза. Желтый, от которого хотелось выть. Пространство было не пустым, а заполненным гигантскими, пульсирующими сферами, каждая испещренная теми же кошмарными символами со свитка, но теперь они двигались, жили своей жизнью. Между сферами тянулись серебристые, мерцающие нити, образуя паутину невообразимой, безумной сложности - карту вселенной, нарисованную сумасшедшим геометром.
И в центре этой паутины, в точке, где сходились все нити, в бездонной черноте, которая была чернее любого цвета, медленно, величаво открывался Глаз.
Настоящий. Не нарисованный. Он был немыслимых размеров, его радужная оболочка состояла из вращающихся, мерцающих колец, на которых были записаны все языки, когда-либо существовавшие и те, что будут изобретены, и те, что невозможно произнести человеческим горлом. Зрачок был входом в ничто. И этот Глаз смотрел. В него.
В уши, вернее, прямо в саму ткань его души, ворвался Шепот. Не один голос. Тысячи. Миллионы. Они накладывались друг на друга, создавая оглушительный, сокрушающий разум хор. Они шептали на том самом языке символов, и его сознание, растерзанное и пластичное, против воли начало переводить.
«...Проснись, Спящий...
...Колесо Судбы сдвинулось с мертвой точки... Зубцы вошли в паз...
...Тот, Кто Пришел Извне...
...Первый шаг на скользкой лестнице в Бездну...
...Безумец...
...Смотрящий в Тьму и Узнавший Ее. Приветствуем тебя...
...Ключ повернется... Восхождение начинается... Цена будет выплачена...»
Голоса нарастали, превращаясь в оглушительный гул, в рев космического ветра, сдирающего кожу с души. В видении что-то сдвинулось. Из-за Глаза, из самой черноты зрачка, протянулась Тень. Бесформенная, огромная, состоящая из сгустков ночи, безумия и древнего, леденящего ужаса. В ней угадывались очертания… ЧЕГО-ТО. Существа с бесчисленными щупальцами, усеянными спящими глазами, и ртами, в которых вместо зубов были вращающиеся символы. Оно тянулось к нему. Нет, не к нему. К той искре чужого сознания, что вторглась в эту сферу. Оно было голодно. Оно было Хранителем Порога.
Клементий хотел закричать, но у него не было рта. Хотел бежать, но его дух был пригвожден к месту этим всевидящим взглядом. Тень, холодная как смерть галактики, почти коснулась его…
ЩЕЛЧОК.
Резкий, сухой, как сломанная кость.
Он лежал на спине на холодной, влажной земле свалки, обхватив голову руками. Из носа и ушей текла теплая, липкая жидкость. Кровь. Горло было сожжено криком, который так и не вырвался. Вокруг валялись свиток, флакон и записка. Ларец стоял открытым. Деревянный медальон в кармане был лишь слегка теплым, как тело спящего зверя.
Он дышал. Судорожно, с хрипом и клокотанием, захлебываясь воздухом, который казался слишком густым, слишком реальным. Мир вернулся. Но он был другим.
Он чувствовал.
Чувствовал холод земли не просто как температуру, а как медленное, вязкое движение миллионов невидимых частиц холода. Чувствовал слабую, затухающую пульсацию жизни в дохлой крысе под ближайшим бревном - эхо угасшего биения. Видел не просто воздух над свалкой, а легкую, едва уловимую, но отчетливую дрожь в нём, словно пространство само по себе было живой, дышащей, нервной тканью, и сейчас по ней пробежала судорога.
Он поднял руку перед лицом. И увидел не просто руку. Вокруг своих пальцев, на расстоянии дюйма, он видел слабое, переливающееся свечение. Тусклое, серо-голубое, с рваными, тревожными вкраплениями темно-желтого - цвета его страха и боли. Ауру. Он видел собственную ауру.
Он был другим. Изломанным. Зараженным. Проснувшимся.
Судорожно, собирая последние силы, словно после тяжелейшей болезни, он собрал артефакты обратно в ларец, захватил его под мышку и, пошатываясь, как пьяный, побрел прочь от этого проклятого места. Каждый шаг отдавался болью в висках. В голове, поверх остаточного гула и звона, стучала одна ясная, леденящая, окончательная мысль:
Клементий Морошкин не просто хотел умереть. Он начал ритуал призыва. Ритуал жертвоприношения себя в обмен на знание, на силу, на спасение семьи. И по ту сторону призвали не смерть. Не бога. Призвали меня. Чужую душу из иного места, иного времени. Теперь я - он. Его долги - мои долги. Его семья - моя ответственность. И я нахожусь не на краю нищеты. Я стою на краю чего-то бездонного, более древнего и страшного. На первой ступени пути, который эти голоса назвали Восхождением. И первая ступень, мой новый титул, моя сущность… это Безумец.
Он посмотрел на свои дрожащие, бледные руки. Руки мелкого клерка, пишущего чужие договоры. Но теперь под кожей, в глубине костей, билась искра чего-то чужеродного, древнего и ужасающего. В кармане, у сердца, спал медальон с Глазом. В ларце под мышкой дремали инструменты непостижимой силы. А впереди, в сгущающихся сумерках Архангельской ночи, ждала полная луна, перекресток дорог и невыносимый выбор, который уже был предрешен.
Он был в игре. И правила только предстояло узнать.
Глава 2
Путь домой был похож на переход через линию фронта. Каждый звук - отдаленный гудок парохода, скрип полозьев саней, обрывки разговоров - врезался в его сознание не как фон, а как отдельный, болезненно острый объект. Он не слышал - он ощущал звуковые волны, их частоту и давление на барабанные перепонки. Свет газовых фонарей на Архангельской набережной растекался в его зрачках не просто светом, а эмоциональными всплесками - тревожным желтым от одинокого прохожего, тусклым серым от запертой конторы, внезапной кроваво-красной вспышкой гнева из распахнутой двери трактира. Это не были цвета в обычном смысле. Это были ауры чувств, проецируемые местом и людьми, которые он теперь видел наложенными на физический мир, как два разных негатива на одном стекле.
Головная боль, начавшаяся на свалке, утихла, но не прошла. Она затаилась в глубине черепа, пульсируя тихим, постоянным ритмом, напоминая: дверь приоткрыта, и её уже не затворить. Ему хотелось закрыть глаза, но это не помогало. Картина лишь слегка меняла оттенок. Закрытые веки не были преградой для этого нового, астрального зрения. Они лишь делали видимый мир похожим на акварельный рисунок, размытым, но не исчезающим.
Он чувствовал истощение, глубочайшее, на клеточном уровне. Как будто он не спал неделю, а его мозг непрерывно решал сложнейшие уравнения. Это была плата. Первая цена.
Дом встретил его запахом щей и тишиной. На кухне, за грубым деревянным столом, под керосиновой лампой с жестяным абажуром сидел Мирон. Перед ним лежали раскрытые тетради, учебник латыни, но он не писал. Он просто сидел, подперев голову руками, и смотрел в одну точку на закопченной стене. Его аура, которую Клементий видел теперь ясно, была тусклой, серо-голубой, как пепел, но пронизанной острыми, колючими прожилками ярко-желтого страха и темно-коричневого стыда. Эти прожилки пульсировали, когда дверь скрипнула.
- Клим? - голос шестнадцатилетнего юноши сорвался на фальцет. Он вскочил, и его аура вспыхнула всполохами. - Господи, наконец-то! Где ты был? Прасковья Федотовна… она уже приходила, грозилась…
- Я знаю, - Клементий прервал его, снимая пальто. Голос звучал хрипло и отчужденно даже в его собственных ушах. Ему пришлось сознательно приглушить свое восприятие, чтобы не видеть, как каждое его слово физически ранит ауру брата, заставляя коричневые пятна страха расти. - Всё в порядке, Мирон. Решу. Уроки?
Он старался говорить мягче, но внутри всё сжималось в холодный ком. Он видел не просто испуганного мальчика. Он видел энергетический отпечаток их бедности, их общего страха, висящий в воздухе комнаты, как миазмы. Он видел, как нити этой ауры тянутся от Мирона к нему, связывая их в один узел страдания.
- Сделал, - Мирон кивнул, но не отводил взгляда. Его глаза, такие же серые, но ясные, без того безумного блеска, что теперь, вероятно, был в глазах Клементия, изучали брата. - Клим… ты… ты как будто не спал сто лет. И у тебя… кровь. Из носа.
Клементий машинально провел рукавом по верхней губе. Рукав окрасился ржавой полосой. Еще одна цена.
- Простыл. Кровь идет от давления. Не твоя забота, - он резко отвернулся, делая вид, что поправляет вещи на полке. Ему нужно было уйти. Быть рядом с кем-то, особенно с тем, чьи эмоции он теперь видел так ясно, было невыносимо. Это было хуже, чем крик. Это было, как смотреть на открытую, кровоточащую рану души. - Ложись спать. Завтра в гимназию.
Он заперся в своей каморке, прислушиваясь к тому, как за дверью Мирон нерешительно передвигает тарелки, потом слышит его тихие шаги в их общую, тесную спальню. Тишина. Тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и отдаленным гулом города.