Александра Барвицкая – Первое Солнце Шестой Воды. Книга 1. Небис (страница 7)

Вблизи лестница оказалась слишком высокой, а ступени – довольно крутыми. Чтобы от нижней ступени увидеть дверь дома, нужно было запрокинуть голову, посмотрев в глаза небу.

Путь предстоял долгий и трудный.

Мужчина начал подниматься первым.

Следом к лестнице подошла женщина, придерживая за руку сына.

Мальчик упорно хотел подниматься самостоятельно, несмотря на то, что высота ступени доходила ему почти до груди. И стоило женщине вплотную приблизиться к первой ступеньке, как ладошка малыша выскользнула из её ладони, и мальчик побежал наверх. Он быстро догнал отца, который, испугавшись, что сын упадёт, попытался было подхватить его на руки, но малыш увернулся и вприпрыжку помчался выше.

Ребёнок бежал по лестнице легко, как мячик, перепрыгивая одним шажком сразу через несколько ступеней, будто и не бежал вовсе, а летел, и скоро оказался у массивной двери. Достигнув заветной цели, он оглянулся на родителей, которые были ещё в нижней части этой длинной парадной лестницы, и заливисто рассмеялся.

И малыш ещё долго ждал, пока родители поднимались к нему на площадку перед дверью их высокого дома, подпирающего крышей небо.

***

В это мгновение свет в шаре стал уплотняться, и более уже ничего невозможно было разглядеть.

Глава 6. Огонь

Чиркнула спичка.

Съедая беспомощный тлен деревянной щепки, всколыхнулось крошечное пламя. Жёлто-голубое. Солнце в ореоле неба.

Сквозь пламя была видна истина. И лицо истины, изменяясь вместе с движением огня, открывало дорогу.

Куда вела эта дорога – заворачивающаяся в спираль, и сквозь завесу дыма уходящая ввысь, – ни пламя, ни истина открывать не хотели.

Безконечность – за знания безконечности – требовала плату. И плата стояла над всем. И была она выше всего тленного. И плата была – в конечности. Конечности размерного видимого, переходящего в безразмерное невидимое.

Пламя обожгло пальцы.

От боли они непроизвольно разжались, и огонь слетел вместе с обугливающимся остовом спички на стол.

Тщедушное тело умирающей деревянной щепки скукожилось, подвернуло головку к брюшку, став похожим на вопросительный знак, истлело и отпустило пламя бежать дальше.

Столешница, забросанная ворохом исписанных листов бумаги, воспламенилась в доли секунды. Будто чернила, которыми были густо покрыты листы, оказались подкрашенным спиртом или бензином.

Проспиртованная болью бумага чуть покорёжилась, попыталась было сопротивляться, но, обнаружив всю тщетность усилий, смирилась и покорно отдалась в руки судьбы.

Голодная стихия огня, почувствовав нарастающую мощь власти, восстала над столом.

Она принялась пожирать буквы с неистребимой жадностью, заглатывая жаркой пастью всё новые и новые куски горящих вместе с бумагой словесных конструкций и мыслеформ. Но спаянные в слова буквы не пропадали в ненасытном огненном брюхе, а переплавлялись в новую форму жизни и, лишившись физического тела, освобождаясь, отплывали вверх.

Пространство над столом стало заполняться жаром, дымом и звуками…

Вначале послышались одиночные, нерешительные и встревоженные голоса. Потом голоса окрепли; но пока ещё полуслепые, двигаясь на ощупь, они смешивались в хаотичный коктейль перебивающих и перекрикивающих друг друга нот.

Чем жарче огонь заглатывал бумагу, чем гуще становился пропитанный чернилами дым, тем более выпрямлялся и утончался общий голос.

Некоторое время нестройный хор пытался удержаться на кончиках пламени, не решаясь пройти сквозь дымовую завесу, затем выправился, слился в унисон, и зазвучала музыка. Она взлетела от стола к потолку. Но потолок растворился от жара огня ещё раньше, и музыка свободно устремилась выше – за пределы…

Глава 7. Имярек

– Как вас зовут? – спросил он, возвращая Небис.

Она оторвала ослеплённый взгляд от шара, перевела его внутрь комнаты, пытаясь всё же рассмотреть собеседника, и, чуть помедлив, ответила:

– Не знаю.

Она врала?

Нет. Она не умела врать.

У неё действительно не было имени.

Она забыла своё имя в тот момент, когда встретила его.

Когда ты любишь, тебе не надо никакого имени.

Когда ты любишь, тебе не надо не только имени, тебе не надо уже и слов. Когда ты любишь, все слова растекаются привкусом миндальной карамели по языку. Они настолько сладки, что хочется пить их несказанность жадно и медленно, оставляя томительный, распирающий вкус внутри себя.

Когда ты любишь, тебе не нужно: ни имени, ни слов. Когда ты любишь, тебе нужны только: воздух, который дрожит на губах, и груди, и животе; и свет, который можно разминать пальцами, перекладывая из одной ладони в другую. И воздух наполняет тебя и превращает в шар. И свет пронизывает твои пальцы и через поры вливается внутрь. И твои пальцы уже сами начинают излучать свет. И ладони, и руки, и всё твоё тело…

– Вы что-то сказали? – спросила она.

– Я спросил о вашем имени. У всех есть имя. Оно есть и у вас.

– Да, наверное, – она смутилась, уводя взгляд в темень окна, и немного погодя добавила: – Я не знаю своего имени.

– Но ведь другие как-то называют вас?

– Ольга, – сказала она. – Когда Он думал обо мне, Он называл меня Ольгой.

– Кто – он?

– Я называю его Юпитер.

– Хорошо, Ольга…

– Нет! – она вздрогнула, и взгляд её стал пронзительнее. – Не называйте меня Ольгой. У меня другое имя. Ольгой может называть меня только Он. Он называл меня Ольгой до того, как узнал.

– А потом?

– И потом он будет называть часть меня Ольгой. Но я уже буду ЖеньШеневой.

– Значит, вы – Женя?

– Нет. Я стану ЖеньШеневой после.

– А между? Как он называл вас между Ольгой и Женей?

– Сейчас? – уточнила она.

– Да.

– Женоль.

– Значит, ваше имя – Женоль?

– Нет, – улыбнулась она, нежно выглаживая лоб Небиса. – Это не имя. Это слово означает – «Моя Жена».

– Вас не смущает слово Женоль?

Она знала, о чём он, но всё же задала встречный вопрос:

– Почему оно должно меня смущать?

– Я правильно понимаю, что Женоль – это Жена-Ноль?

– Или Женя-Ноль. Или Женя-Оля. Или Жена-Ноль. Всё правильно.

– Но ведь ноль – это ничего – пустота.

– Допустим, – ответила она. – А вы не пытались посмотреть на ноль под другим углом зрения? Если две прямые линии – у которых нет: ни конца, ни начала, – пренебрегут нулём, то они так и останутся прямыми без конца и начала. Но если им повезёт, если им посчастливится найти ноль, и они пересекутся в его точке, то из этих двух прямых образуется: четыре прямые, с началом и без конца, и четыре угла. Четыре угла – это уже дом. А четыре прямые и четыре угла – восьмёрка – два круга константы бесконечности. Одинокий ноль обречён стать дыркой от бублика. Но если у нуля появится точка опоры, он сможет поднять в небо даже поезда!

– А имя?! У вас есть имя?! – воскликнул он.

– Жене не нужно имя, если она одна. Имена нужны только женщинам в гаремах.