Александра Баркова – Русская литература от олдового Нестора до нестарых Олди. Часть 1: древнерусская и XVIII век (страница 1)

Александра Баркова

Русская литература от олдового Нестора до нестарых Олди. Часть 1: древнерусская и XVIII век

Предисловие

Перед вами – не совсем обычная книга. Во-первых, это издание живых лекций, сделанное с максимальным сохранением устной речи и той атмосферы, которая царила в аудиории. Во-вторых и главных, необычен сам курс.

Это курс русской литературы, а не истории русской литературы, как привычные учебники.

В чем же разница?

Курс истории литературы должен ответить на простой вопрос: какие в некую эпоху были властители умов, почему они властвовали и как. Курсу истории литературы безразлично, способен ли сегодняшний читатель (не студент-филолог к экзамену, а просто читающий человек) воспринимать тексты этих авторов. Курсу истории литературы не критично, оказывают ли эти тексты влияние на современность (если да, то хорошо, отметят это, если нет – это не умаляет их значимости для своего -надцатого века). Курсу истории литературы безразлично, хороши ли эти тексты – в каком смысле не понимай, что такое «хороший текст». Нет, для истории литературы важно лишь одно: этот текст был вехой для своего периода.

Поэтому курс истории литературы только филологи и способны осилить. Остальные уснут крепким сном.

Но здесь вы спать не будете, обещаю.

Потому что в этой книге речь пойдет о сегодняшнем дне. Только о том, что есть в нашей литературе и культуре сегодня, – да, оно взялось не на пустом месте, поэтому добро пожаловать в десятый и прочие века, смотреть, откуда что растет и почему на пальме нашей литературы упорно колосятся яблоки ;)

Почему этот курс окказался таким?

Это была бурная и увлекательная история. Всё началось с того, что мне исполнилось сорок с чем-то лет. Как ни странно, возраст человека – это очень важный момент для понимания самой сущности русской литературы. В первой части курса он еще не так актуален, а вот понять XIX век без учета возраста читателя – просто невозможно. Когда я была школьницей, меня мама ругала: «Ты не любишь русскую литературу, ты не читаешь русскую литературу». Не то что б я ее совсем не читала, я ее читала побольше школьной программы, но любить (наверное, кроме Лермонтова) не любила – это чистая правда.

Как вы понимаете, школьникам любовь к русской литературе такими требованиями вбить просто невозможно. «Вбить любовь» – само по себе звучит прекрасно и изумительно характеризует наше отношение к родной литературе. Но я ее действительно не любила. Почему? Да потому что русская классика рассчитана на абсолютно другой психологический тип. На психологический тип взрослого человека. Она никоим образом она не рассчитана на подростка, то есть тинэйджера, в меньшей степени она рассчитана того, кто сохраняет психологию подростка (я много писала о феномене великовозрастной подростковости, в которой нынешнее общество живет и процветает1). А к чтению русской классики человек по-настоящему приходит после сорока лет, до сорока лет он может ее читать, он может ее любить, но, как я вам во второй половине курса покажу, та русская классика, которую человек любит в юности, от той русской классики, которую человек способен любить после сорока лет, отличается иногда на сто восемьдесят градусов. Оценки действительно полностью смещаются. И вот мне стало за сорок – и в моем организме обнаружилась нехватка русской классики, вследствие чего вы сейчас держите в руках эту книгу.

В детстве я безумно любила древнерусскую литературу – «Слово о полку Игореве», летописи в адаптации для детей. Тем не менее, когда я училась в университете, я на экзамене умудрилась по ней схлопотать четвёрку. Я долго буду ругаться на профессора, который у нас вел этот предмет, потому что надо же было так ужасно читать, чтобы я с моей любовью не знала бы и не любила те вещи, о которых я сама буду в этой книге рассказывать взахлеб. К самому вкусному привить стойкую неприязнь! Почему? Потому что большая часть древнерусской литературы прямо связана с православной тематикой. А я, как человек весьма далёкий от христианства, про православие читать не хотела, и отсюда возникали конфликты. То есть это проблема формы и содержания. Я сразу скажу, что сия проблема стоит в ряду негаснущих вопросов: «кому на Руси жить хорошо?», «кто виноват?», «где деньги, Зин?»… Ну вот есть еще такой великий русский вопрос.

Готовьтесь: проблема формы и содержания нас будет волновать все сорок лекций.

Продолжая рассказ о том, откуда этот курс взялся. Итак, было мне сорок два, и читала я многотомную «Дюну» Герберта (есть такая космическая фэнтези). И в какой-то момент мне от ее чтения стало безумно скучно, и захотела я перечитать Фадеева «Разгром». И тут мне стало повеселее, мне стало совсем весело, потому что я увидела сюжет, который идеально совпадает со второй «Дюной» (дойдём до Фадеева – покажу в деталях).

После этого я поняла, что русская литература – совсем не та, какой я ее воспринимаю, потому что обнаружить совпадение сугубого соцреализма с сугубой фантастикой – это мощное потрясение. И вот когда я переживала это, мне чертовски захотелось взять и глобально перечитать нашу классику, вдруг оказалось, что в нашем институте УНИК, где я работала с1993 по 2017 год, случилось «государственное дело: позарез нужон олень» – на факультет журналистики срочно нужен преподаватель русской литературы, разом на все одиннадцать веков. Я, разумеется, схватила этот курс, как Буратино Шушеру за хвост.

Я отлично знала, в какую мясорубку я лезу. Потому что преподавать древнерусскую литературу на факультете журналистики – это… как бы вам сказать, удерживаясь в рамках русского цензурного? – это ужас, кошмар и ненависть, причем с обеих сторон.

От своих друзей-журналистов я слышала самые негодующие слова в адрес преподов по древнерусской. Самые ненавистные. От своих коллег, преподающих древнерусскую, я тоже слышала… менее экспрессивную лексику в силу их возраста и ученых степеней, но с поправкой на специфическую профессиональную психологию – примерно то же самое. То есть по словам студентов, все преподы по древнерусской – козлы и сволочи, а с другой стороны баррикад считают, все студенты-журналисты – вообще с противоестественного факультета (поскольку факультеты бывают естественные и неестественные, а этот – противоестественный), так вот, все студенты-журналисты —они тоже лодыри и враги культуры.

Поэтому я понимала, что я вхожу в клетку к тиграм. Что ж, бедные тигры. Они просто еще не знали, кто к ним вошел. Я их поставила в очень жесткие условия. Условия следующие: они должны были мне к каждой лекции писать работу по ее теме, то есть мы еще не проходили материал, а они уже должны по нему сдать работу. Это очень мобилизует, особенно журналистов. Итак, сдать работу, где должны ответить на вопрос об актуальности этого произведения вот сейчас. Да, какая-нибудь «Повесть временных лет», зачем она нужна человеку в XXI веке вообще – и журналисту в частности. И ответить этакой микростатеечкой на пару абзацев, можно на побольше, но не очень длинной. И так к каждой лекции, и так полтора года.

Они взвыли. Через полтора года они взвыли снова: «как так, мы три семестра провели в мясорубке, а теперь она закончилась! верните нас в мясорубку, мы за нее заплатили!!» Шучу, но тем не менее. Зачем нужны были такие зверства? Во-первых, потому, что для журналёнка это отличная тренировка. Спрашиваешь их на первой лекции: что главное в профессии журналиста? Они тебе ляпнут возвышенное: быть объективным! осветить вопрос со всех сторон! Где только такие невинные души берутся в наше время, н-да… А ты им снимешь розовые очки и скажешь: главное – это Сдать Текст Вовремя. И точка. Прочее – вторично. Текст не сдан вовремя – и всё, нет его, вся объективность и прочее обращаются в прах. Поэтому – марш писать мне эти полстранички к каждой лекции. Заодно, как вы понимаете, я их вынудила читать тексты.

И есть «во-вторых». Мы сейчас живём в очень интересное время, когда у нас принципиально изменились отношения «педагог – ученик», об этом я буду подробно говорить, когда до «Недоросля» дойдём. А пока вкратце. Если в советское время образование поднимало престиж, поднимало статус, то есть то есть было чем-то большим, нежели получение знаний и профессии, то сейчас очень многое изменилось. Сейчас нужны знания, но – с дипломом всё неоднозначно. Сейчас область, где нужен твой диплом,  – эта область настолько микроскопична, что мы не будем говорить об этом. А если корочка нужна, то ее и купить несложно. По всему этому у нас очень сильно изменились отношения между педагогами и учениками. Нынешний студент хочет, чтобы ему было интересно, чтоб ему было увлекательно, поэтому сегодняшнее образование – это борьба за внимание студентов. Если педагог на нее идет, то молодец, он выиграл; если не идет, то – студенты лодыри, преподы козлы, жалобы в деканат друг на друга, всё стандартно.

Так вот, в этой ситуации говорить с журналистами можно только об одном  – об актуальности. То, что неактуально  – не нужно журналисту; это нормально, это его профессионализм. Так что я, перечитывая всю древнерусскую и не только древнерусскую литературу, постоянно говорила об актуальности. Так от классического курса истории русской литературы осталось то, о чем я сказала в первых строках.