Александра Асташева – В гостях у людей (страница 3)

– Разве? – Делец приподнял бровь. – Как бы там ни было тебе нужен билет. Ах да, чуть не забыл, – он закатил прозрачные глаза. – Можешь отдать любое воспоминание.

– Что?! – Вспылил я.

– Найди проводника, иначе заблудишься. – Встрял кот, точно подливая масла в огонь.

– Милый человек, неужто собрался ты вечно слоняться и пьянствовать? – Не отступал делец. – Таверны здесь так себе, да и выпивка хуже помоев. – Он окинул меня удивлённым взглядом: – Позволь полюбопытствовать, тебе нравится спать на деревянных скамейках?

– О, да! – Разгорячился я. – Отдельная благодарность здешней выскочке с малахитовыми глазами. Ваш подельник?

Делец усмехнулся.

– Нас только двое! – Вмешался кот и, плюхнувшись на прилавок, растекся, как клякса. – Можешь не стараться, подойдёт любое воспоминание. Равноценный обмен невозможен. Билет в одни руки и только в одну сторону. Без привилегий, скидок и VIP -классов, но продашь воспоминание – отдашь его навсегда. Безвозвратно!

Первосортный торгаш подумал я. Своё не упустит.

– Воспоминание, – требовательно повторил делец, впиваясь в меня глазами.

Я понял, что сбит с толку, что нахожусь в замешательстве. Тревожные мысли полезли одна за другой. Придётся поломать голову, чтобы выпутаться из сомнительной авантюры. Смерть со мной уже повенчана, бояться нечего, но как бы не так. Потеря воспоминаний меня весьма озадачила. Это всё равно, что продать семейную фотокарточку в золоченой раме или выбелить исписанный лист бумаги, на котором старательно всю ночь выводилась история болезни целых поколений.

Задумавшись, я невольно закрыл глаза: один, два, три и секунды стали нарастать как сталагмит. Никакой ведь души не хватит на все эти воспоминания! Никакой усталой от жизни души! Что могу поведать я через себя, если любовь была за вычетом в минус и жизнь пронеслась как у куклы Вуду в руках неисповедимой судьбы? Я каждый день в себе либо в других любовь хоронил – это же сколько вырыто кладбищ, надгробий и капищ?

Запахло хлороформом – мой внутренний ребенок ещё не умер. Я на поле боя с неравным врагом – с самим собой в разрушенном храме души. Убрано там или загажено почти никого не интересует, кроме тебя самого, но что греха скрывать, мы и сами там редкие жители. Иной раз придёшь в себя, а там пустота либо кто-то подсуетился и решил всё за тебя. И ты уже не жилец, а нелепый посредник чужих идей и мнений. Впопыхах свою – чужую жизнь живёшь, вмятые рёбра щупаешь, но почему-то всё надеешься и ждёшь, зализывая незаживающие раны. В нагрудном кармане обломки амурских стрел, за пазухой чёрные головешки. Это всё не любовь и её последствия. Клянёшься в сотый раз, рыдая, что не поддашься очередному Амуру, но не успеваешь моргнуть и глазом как вновь бежишь раздавать вторые шансы. Ходишь, дышишь, резонируешь, изнашиваешь башмаки. И если вновь полюбишь, то забудешь, что сердце всего лишь мышца и нигде уже не болит, не ноет, не скулит. Отпустило! Выплакалась боль из груди. Выплеснулась до следующего раза. До следующих переменных пассий и обстоятельств…

Огонь жадно поедал дрова, по комнате раздавалось его противное чавканье. Она сидела на полу, завернувшись в шаль, и напоминала отчаявшуюся муху, запутавшуюся в липкой паутине.

– Мэ ́дарт, я так больше не могу! Я ждала. Я так долго ждала, когда ты придёшь. Ты пришёл! Но ничего не изменилось.

Я сидел в кресле и молчал. Тишина запретила мне нарушать этот безмолвный мёртвый покой, и я покорился ей, уступил, казалось, что даже не дышал, боясь ослушаться.

– Мэ́дарт… – её голос дрожал. – Я пыталась, ты же знаешь. Знаешь! – Не сдержалась она. – Ты не веришь? Ты мне не веришь?

Я соблюдал уговор с тишиной. Ни слова, ни шороха, ни движения. Лишь огонь с треском продолжал уминать обугленные поленья.

– Я сейчас уйду, – прошептала она. – Мэ ́дарт, я встану, и уйду. Уйду. Навсегда!

Я молчал.

– Мэ́дарт! – Её голос тонким лезвием прошёлся по моему остывшему сердцу. Закровоточило, но не больно.

Она резко вскочила с ледяного пола. Сбросила свой кокон.

– Уйду, сейчас, сейчас, уйду… – как заведённая, твердила она, механически кидая тряпки в раскрытую пасть чемодана. – Уйду, Мэ́дарт, ты знаешь, пыталась.… Уйду, Мэ́дарт, за что?!

Она стояла в дверях. Я также неподвижно сидел в кресле. Тишина запретила мне. Запретила изменять мне с ней.

Она медленно переступила порог. Остановилась перед раскрытой дверью и стала ждать. Паршивый предатель сквозняк трусцой пробежался через балкон, не рассуждая ни секунды, грубо захлопнул дверь прямо перед её носом.

Я вздрогнул: ушла, ушла безвозвратно. А она продолжала ждать. Ждать по ту сторону двери. Ждать отчаянно и безнадёжно.

– Беру! – Довольно провозгласил делец, жадно потирая руки.

Кот довольно облизнулся, потянулся и протянул мне свою пухлую шерстяную лапу, в которой я увидел полароидную цветную фотографию:

– Держи, дело сделано. Твой билет, – пробурчал он.

Дрожащей рукой я взял фотографию. Тем временем кот, выгнув изящно спину, принялся точить коготки об прилавок. Делец точно с мишени не сводил с меня глаз, а я как умалишенный дрожа ресницами, смотрел на несчастный силуэт своей жены и силился понять причину её одиночества в темноте перед закрытой дверью.

– Кстати, – заговорил мастер ветров, – проводника найдёшь в местных тавернах, но особо на него не рассчитывай, – он коварно улыбнулся. – Падшие ангелы не всегда помнят дорогу домой, а впрочем, у каждого она своя.

– Неужели кто-то и впрямь решил воспользоваться нашими услугами?

Обернувшись на голос, я увидел Мала́хия. Он, как ни в чем не бывало, помахал мне рукой.

– С какой это радости?! – Опомнился я, намериваясь испепелить его взглядом, но Малахий не обращая на меня внимания, самодовольно подошёл к прилавку.

– Баклажан, какие новости? – Обратился он, по-видимому, к коту.

– Как обычно, – ответил тот. – Люди умирают и снова рождаются. Как думаешь, – он повернулся к дельцу: – Когда им надоест это делать?

Мастер ветров деловито погладил свою ухоженную бороду:

– А разве они помнят свои прошлые жизни?

– Да они себя не помнят, – заключил кот, окинув меня недовольным взглядом. – Осмелюсь заметить, что этот болван самый настоящий преступник!

– Преступник? – Все так и ахнули, уставившись на кота, будто тот заговорил об истине, без которой сдохнуть можно. От такого внезапного обвинения у меня дух перехватило. Стоял как ишак на водопое, хлопая глазами и покорно слушая обиняки.

– Довела меня до греха лень обычная, – лоснясь от важности начал растолковывать кот. – Жил не тужил, с боку на бок переваливался. Солнечные ванны принимать любил, дружбу с мышами водил. В общем, толстел как на дрожжах. Хозяин меня холил и лелеял. А потом взял я и помер.

– Как помер?! – Завопили все хором. Баклажан выждал минуту, затем пристально посмотрел в мою сторону и все разом, повернув головы, вытаращились на меня.

– Я всего лишь хотел перейти дорогу, – смотря мне прямо в глаза, продолжил кот. – Перейти, как это делают самые обычные прямоходящие люди. Я остановился на краю тротуара и терпеливо посмотрел налево, затем направо – убедившись, что нет машины, уверенно скользнул вперёд.

Его голос дрогнул:

– Из-за угла, как подобает серийному убийце, внезапно выскочила машина. Эта механическая громадина породила мертвенное оцепенение. Передо мной пролетела череда незаконченных дел. Душу мою волновала судьба соседской кошечки с четырьмя похожими на меня шерстяными комочками. И вдруг в эту же секунду сердце моё прожгло. Я явственно осознал, что дальше будет, но без меня и нельзя изменить случившуюся смерть. Недолю́бленными оставляю.

Под воздействием янтарных глаз Баклажана, я вдруг вспомнил тот гадский вечер…

– Дальнейший поворот событий оглушил рёв мотора, – осуждающим тоном продолжил кот. – Место преступления оказалось неочевидным. В зеркале заднего вида ты увидел раздавленное животное и больше ничего.

Не от тяжести совершенного деяния лицо моё сморщилось как ссохшийся урюк. Не от стыда, не от приступа внезапно проснувшейся совести склонил я голову и ссутулился как старый горбун. Нет, не от боли, что увидел я в янтарных глазах кота, скрутило до тошноты мою душу, а от вопроса, что прорезал воздух и, вонзившись в кожу, пустил горячую кровь.

– Скажи мне, Мэ ́дарт – обведя всех взглядом, обратился ко мне Баклажан, – насколько может быть человечным человек, который мог затормозить, который мог хотя бы остановиться?! А что если бы под колёса попало по образу и подобию похожее на преступника существо?!

Делец усмехнулся и достал из-под прилавка тарелку с печёными каштанами. Все разом преобразились и, не церемонясь, накинулись на пышущие жаром лакомства.

– Вам лишь бы пожрать! – Баклажан облизнул лапу и потянулся за каштаном. – Что ты скажешь в своё оправдание? – Смакуя лакомый кусочек, пытался достучаться до меня кот. – Что ты скажешь в оправдание всех своих сладостных утех и измен? – Он обжигающим янтарём смотрел на меня, он произносил слова так, будто выжигал ими воздух.

Я начал задыхаться. Я задышал часто и стал давиться собственными вдохами.

– Ты даже не объяснился! Ты не осмелился посмотреть ей в глаза! – Жёстко бросив в меня словами, добавил делец.

Я вздрогнул.

– Ты забыл причину её одиночества в темноте перед закрытой дверью! – Договорив, он расхохотался как умалишённый.