Александра Ангер – Прощание (страница 6)
– Я прошу тебя только об одном. Не вкалывай мне это. Ты не должен. Я хочу вернуться и работать как все.
– Законы крови не позволяют мне так поступить, дорогая. Законы маркетинга не позволяют вернуть тебя домой. Так мы и застряли с тобой в этом неприятном положении, что ж…
Он заговорил с сестрой впервые за два года. Заговорил без посредников: без адвокатов, ассистентов, секретарей, врачей. Женщина почувствовала себя так, словно холодная металлическая рука сжала её шею. Она ощутила слабость, замёрзшие ноги начали неметь, свет ламп дрожал, повисая в воздухе.
– Ты. Ты каждый день даёшь приют и тепло незнакомым мужчинам? Ты смотришь, как друзья умирают, как сменяются декорации обшарпанных простаивающих заводов? Ты – смешное, заформалиненное чучело…
Её гогот рябью прошёл по стенам. Мир замерцал, закачался, железный стол задрожал под ней, норовя сбросить и растоптать женщину своими острыми блестящими ногами. Она сползла на пол, сжалась и затихла, сосредоточившись на том тепле, что ещё оставалось в её жилах.
Мужчина поддёрнул брюки и опустился рядом. Его пальцы осторожно коснулись лодыжки редкой гостьи, скользнули выше по икре и остановились у крошечной, едва заметной синей точки под коленом.
– Здесь. Ровно сюда. Посмотрите, доктор. В этот раз, будьте добры, сделайте аккуратнее. Люди говорили разное, а теперь… Теперь они должны знать только то, что мою сестру бережёт сам Бог.
Он извлёк из нагрудного кармана платок, вытер руки, бросил его к отходам класса «В» и вышел, не оглянувшись.
Врач запер дверь, снял латексные перчатки и опустился на стул. Он осторожно ввёл иглу между фалангами указательного и среднего пальцев, стараясь дышать размеренно и спокойно. Сделав инъекцию, мужчина отложил шприц и извлёк из потёртого кошелька почерневшую серебряную монетку. Она сверкнула в воздухе и приземлилась точно в центре его раскрытой ладони.
Его пациентка по-прежнему лежала без движения. Четыре рыхлые тени взяли её фигуру в кольцо, и врачу казалось, что он видит мёртвую, низвергнутую богиню улицы, изувеченному телу которой пришли поклониться горюющие, лишь случайно увиденные им ночные создания.
– Сказал я милой: «Что за дом? Танцуют мёртвые кругом, и прах кружит в объятьях праха» …2
Врач поднял женщину, ожидая, что с минуты на минуту тени набросятся и разорвут его тело, но они исчезли. Её глаза были открыты, волосы прилипли ко влажному лбу, губы едва шевелились, и внезапно мужчина понял, что женщина поёт. Поёт почти беззвучно:
– Но, слыша скрипки визг, она со мной простилась и одна вошла в дом похоти без страха.
Он осторожно опустил хрупкое тело на стол. Неловко улыбнувшись, достал из кармана халата старую серебряную монетку и вложил её в ладонь пациентки.
Она приложила указательный палец к криво выведенным буквам «М.П.» и стала смотреть, как бумага впитывает её кровь. Уставшая и грязная, эта женщина, по обыкновению, готовилась покинуть свой завод, чтобы врачи тщательно осмотрели её кожу и, сгорбившись над большими приходскими книгами, составили отчёт обо всех полученных ею за день повреждениях и отметинах. Утром, как всегда, ей подстригут ногти, её тело омоют, волосы расчешут и, разумеется, выдадут новое, чистое бельё. Таков порядок.
Красный. Цвет индикатора красный. Консьержка схватилась за телефонную трубку. Их глаза встретились. Очередь возмущённо загудела. Красный. Цвет индикатора действительно красный. Женщина усмехнулась и достала из-за уха сигарету. По узкому, кишащему людьми коридору быстро расползся удушающе – едкий запах дешёвого табака.
Глава
V
Я часто беззвучно шепчу слова, увлекаясь чтением. В детстве мне казалось, что привкус от них остаётся на языке и губах – в тех местах, которые обгрызаешь, когда кожа обветрится и огрубеет. От того, что сейчас мой рот залило мазутом, захотелось сплюнуть.
Вместо этого я прокашлялся и протянул листы обратно, желая избавиться от них, будто пропитанная ядом бумага жгла мне руки.
– Это правда то, о чём я думаю?
– Правда.
– Это Тень врача?
Карл кивнул. Его взгляд поднялся по желобку у двери и замер над моей головой.
– Он был замечательным человеком. Светлым. Мы разделили обед в общежитии молодых специалистов и стали друзьями. Это было честью для меня.
– Но Вы не любите докторов.
– Этот – особенный.
– Но то, что он сделал… Что это было? Она умерла? Чем он её? Для чего?
– Вы читаете или витаете в облаках? Он влюбился в неё.
Карл слегка повысил голос. Он захрипел, прокашлялся, утёрся платком и посмотрел на меня влажными глазами.
– Полюбил. Он ходил к ней, я помню. Приносил продукты, книги. Она сворачивалась у него на коленях, и он читал вслух. Она его пережила. Когда его не стало, нас объединило наше горе, но мы никогда больше не говорили о нём.
– Но сбежать? Накопить денег, найти другую работу в другом городе, с другим именем…
– Как в книгах, как в кино… – Старик продолжил мою мысль и покачал головой. – Увы.
– Увы. – Повторил я эхом, чувствуя, как мало соприкасалась раньше моя жизнь с реальностью.
Мы ели в молчании. Оно заменяло нам молитву перед трапезой и позволяло быть благодарными – каждому за своё – без необходимости браться за руки. Каким вкусным ни казался бы остывший, слегка потрескавшийся пирог Марты, иногда я путался в своих мыслях и терял к нему интерес, наблюдая за Карлом.
Он словно пребывал сразу в двух мирах, мало связанных друг с другом. Старик сосредоточенно жевал, разложив на коленях салфетку из невесомых бумажных полотенец. Глаза же его – карие, прозрачные, цвета аптечной склянки – всматривались в прошлое, к которому я доступа не имел.
– По теперешним меркам восхитительный пирог. Браво! – Он свернул салфетку с остатками крошек и ритуально похлопал над ней в ладоши.
– Автор – сестра, я передам.
– Сигаретку?
– Сигареты, кстати, тоже она пакует. Говорит, это успокаивает.
– А Вы?
– А я… профессиональный читатель. Наверное, – пальцы сжали фильтр, нащупывая шарик с дополнительным вкусом, – я бездельник, который долго верил в свою «особенность».
– Найдётесь. – Я вдруг понял, что мы вместе протираем тарелки, как старые друзья после хорошего застолья. – Вы парень неплохой, просто… – Он прищурился, сделав несколько круговых, удивительно плавных движений кистями в воздухе. – Молодость.
– Спасибо. Минуту, пожалуйста.
Я встал и вышел из кабинки, бережно прикрыв дверь. Умыл ледяной водой щёки и почти всерьёз ожидал, что от моей шеи поднимется волна пара.
Тень
В подъезде пахло аммиаком и старыми газетами. Новый железный ящик, от которого она так и не удосужилась забрать ключ, был доверху забит квитанциями на оплату коммунальных услуг и рекламными листовками. Вытащив те из них, что уже норовили выпасть, женщина присела на корточки и закурила. На радиаторе у выхода неподвижно сидел бомж – он приходил сюда уже около месяца. Самые страшные морозы он пережил где-то в другом месте.
Сигарета потухла.
– Есть зажигалка?
Женщина перевесилась через перила, протягивая руку.
– Спички. Забирай.
Бомж положил их ей на ладонь и сел на прежнее место.
Она дошла до квартиры, сжимая в зубах потухшую сигарету, отперла дверь и вошла, подождав немного чёрную тень, медленно плетущуюся следом.
Май, сырой и душный, ввалился в кишащую шорохами прихожую и скользнул дальше. Он пошевелил штрафные талоны на столе, обогнул заваленный одеждой стул и опустился у стопки старых газет на ковёр. Серая и встревоженная, хозяйка дома смотрела в окно, не отличая земли от неба, не видя машин, не слыша вой клокастой собачей стаи. Вглядывалась в свои зрачки, очертания которых проступали в мутной застывшей жиже стекла, и ощущала языком шероховатость изгрызенной верхней губы. Из уголка её рта свесился забытый измятый окурок.
Тень не спешила. Мелькнула у лица, чуть коснулась век, отпрянула, покружилась. Встала за плечом, повернулась в профиль, сузилась до дымки, поднялась к потолку… И вдруг стала всем.
Женщина так и не научилась предугадывать, когда и как это произойдёт, но уже не пугалась.
Она обвела взглядом комнату, покрытую едва заметной дрожащей плёнкой, провела пальцами по лицу, наконец вынула сигаретный бычок и подкурила снова.
Тень сгущалась то там, то здесь. Копировала формы, лилась по столу, укрывала, обволакивала. Солнце провалилось за горизонт, отдав ей и женщину, и её дом, и все предметы в нём, один за одним.
Краски чернели и умирали, корёжась, как пластик в огне. С сигареты опадал пепел, оставляя седые дорожки на обтянувшей острые колени траурной юбке.
Темнота шевелилась. У дверного проёма показался силуэт собаки. Он скользнул вдоль стены, покрутился волчком, помотал головой, тряхнув ушами, чуть присел, прогнулся, прыгнул и скрылся в грязно-жёлтом свете уличного фонаря. Женщина поморщилась, приоткрыла рот, запрокинула голову. Из угла выкатился резиновый мяч – и она тихо завыла.
Сцена очистилась: стена была серой, статичной. Ничто не дышало, не трепыхалось и не дрожало. Хозяйка знала, что за её спиной сливаются, закручиваясь в спирали, новые судьбы, десятки историй на выбор, десятки нитей, которые Тень извлекала не то наобум, не то, напротив, с удивительно тонким расчётом, чтобы сплести очередное своё вечернее представление.
– Хороший ты психолог, дорогуша…