Александр Зубов – Десантный вариант (страница 3)
Вчера здесь нижинская кодла, в которую входил Саня, человек под сто, пошла «на ура» на ключевских. Отчаянные вопли и мат раздавались в вечерней темноте по всей территории парка. Парни били друг друга с жесточайшим упоением непримиримых врагов. Когда затрещал штакетник у оград ближайших частных домов, «колы в ход пошли», сообразил Саня в долю секунды, обмениваясь ударами с одним из ключевских. По силе и ловкости соперники были примерно равны, и ни у кого не было превосходства. Серега дрался недалеко от него с таким же успехом.
Ключевские, бросив их, отошли.
— Айда за колами, Серый! — крикнул Саня.
Они побежали к ближайшему забору. Но тут шустрый, невысокий пацан из противников ловко подставил Сане подножку. Орлов со всего маха грохнулся на землю, расцарапав ладони до крови. Не успев подняться, он снова рухнул от сильного удара ногой в живот. Тупая боль пронзила все его тело. Ключевские, теперь их было уже несколько, не сговариваясь, стали избивать распластавшееся на земле тело.
— А другой, глянь, как сиганул через забор, не успели мы его зажать, а то бы тоже пропиночили, козла! — донеслись до сознания Орлова слова одного из избивавших. «Про Серегу говорят. Сбежал, бросил меня», — с этим неожиданным открытием он потерял сознание.
Раздался выстрел. Ключевские парни от неожиданности присели, с тревогой вглядываясь в темноту. Долговязая фигура стрелявшего навела на них непонятно что — то ли ружье, то ли пистолет. Раздался хриплый голос:
— Щас я вас сделаю, козлы ключевские!
— Атас, пацаны! — горячо зашептал самый активный в избиении.
Со всех ног они бросились в разные стороны. Вслед им прогремел еще один выстрел. Дробь зазвенела по железной крыше рядом стоящего дома.
Стрелок подошел к лежавшему неподвижно Сашке, положил обрез и, взяв парня под мышки, подтащил к забору. Орлов застонал, приходя в сознание.
Когда Саня открыл глаза, то увидел, что сидит на земле, прислонясь спиной к забору, а перед ним с обрезом стоит Визирь — один из вожаков нижинской группировки. Удивленный Орлов прохрипел:
— Ну ты, Визирь, даешь. Ты чо, стрелял? А убил бы кого?
Вожак усмехнулся, поигрывая обрезом, как ковбой револьвером в кино:
— Еще чего! Из-за этих говнюков сидеть? Попугал тока, поверх голов, дробью… Я вот не пойму, как они тебя отхватили? Ты чо, один был?
Саня сразу, неожиданно даже для самого себя, решил никому ничего не говорить о предательстве Сереги:
— Да нет, нас двое было. Так получилось.
— А я задержался у кустов, свою пушку заряжал. Думал, щас кого-нибудь пугну. Выхожу, глядь, а тебя эти козлы пиночат, ну я и бабахнул.
— Вовремя бабахнул, выручил, — Саня с благодарностью поглядел на Визиря.
Тот, довольный собой и эффектом своего обреза, улыбнулся.
— Да ладно, чего там. Свои ребята — сочтемся. Так и должно быть. Вставай, если оклемался, а то я видал — ПМГ[2] здесь разъезжает.
Когда они вышли на одну из центральных улиц города, было уже за полночь. Постепенно, небольшими группами, к ним присоединялись нижинские парни, которых во время драки в парке отдыха разогнала милиция. С одной из групп явился и Серый. Толпа парней шла, балагурила, смеялась. Все горячо обсуждали эпизоды драки и как их разогнали менты.
Серега подошел к Сане и, пряча глаза, зачастил скороговоркой:
— А ты куда пропал? Меня как прижали двое к забору, еле ушел, думал, хана. Гляжу, тебя нигде нет. Побегал, побегал по переулкам, нигде тебя не нашел. Ну, думаю, с нашими дальше ушел…
Саня молчал, от обиды закусив губу. Он не хотел обличать друга в предательстве, не хотел доказывать его вину. Зачем? Для себя — и так все ясно. Только одно плохо, решил Саня, так внезапно терять друзей, разочароваться в человеке.
— Что ты молчишь? Думаешь, я убежал, да? — спросил Серега, заглядывая Сане в глаза.
Орлов не хотел отвечать, ему было до ужаса противно глядеть на бывшего друга. Он молчал.
Визжа тормозами, возле толпы пацанов остановился «козел» ПМГ. Открылась дверь. Мордастый рыжий сержант, сидящий рядом с шофером, внимательно оглядел парней, выискивая кого-то, и обратился к Визирю:
— Гуляете, да? Слышь, Визирь, веди-ка ты своих на Нижинку по домам, а то хуже будет, понял? — Сержант выжидательно уставился на прикуривающего Визиря.
Тот затянулся сигаретой и, оглядев парней, негромко сказал:
— Ладно, хорош. Все нормально. Погнали домой.
Сержант, зная непререкаемый авторитет нижинского вожака, хлопнул дверью, и «козел», взревев мотором, рванул с места. Несколько парней, сложив пальцы в рот, засвистели вслед уезжавшей ПМГешке.
Когда свист утих и шум мотора растворился в ночи, нижинские еще несколько минут шли молча, пока один не затянул их любимую песню:
И парни подхватили своими неокрепшими еще голосами:
Красивая грустная русская песня зазвучала в ночной тиши города, давно уже уснувшего. И если случайный ночной прохожий или любовная парочка слышали ее, то про себя отмечали: «Нижинские идут».
Миша Штромберг
— Привет полиглоту! — насмешливо приветствовал Саня Орлов Мишу Штромберга, с которым просидел за партой вот уже девять лет, придя к нему домой.
— Привет, ваше сиятельство! — так же с иронией парировал Миша, пропуская друга в комнату. Штромберг часто бывал у Орловых и конечно же знал о графских титулах их предков. «Живая история!» — восхищался Миша, разглядывая старинный семейный альбом.
Он никогда не задирал нос своей известностью круглого отличника в школе, хотя знания его простирались далеко за пределы школьной программы. Коньком Миши были иностранные языки: кроме русского, который он считал родным, отличные знания были у него по английскому и немецкому, чуть хуже по таджикскому и ивриту. Куча учебников, пособий по иностранным языкам, пластинки специальных курсов, бобины магнитофонных лент и кассеты (у него появился первый кассетный магнитофон в классе, не считая катушечной «Яузы») заполняли несколько внушительных полок в комнате. В школе, в своем классе над ним иногда подтрунивали, называя «ходячей энциклопедией», потому что казалось, что нет такого вопроса, на который у Миши не найдется ответа. Объяснялось, для непосвященных, это просто: Миша выполнял негласный закон евреев быть первым среди окружающих по интеллекту и кругозору. Этот закон нация вечно гонимых и преследуемых, нация, которой чужд, как дьявольское наваждение, физический труд для добычи средств существования, совершенствовала веками.
В отличие от обычного представления о всезнайках как хилых мальчиках в очках, Миша имел отличную спортивную фигуру с великолепно развитой мускулатурой. Он с удовольствием занимался различными видами спорта. Последним его увлечением было новое для того времени направление в тяжелой атлетике — культуризм.
По какому-то своему особенному методу за последний год Штромберг «накачал» себе неплохую «картину» на теле, и знакомые парни не очень-то пытались с ним шутить. На танцы в парк он не ходил и, естественно, не состоял ни в одной из молодежных группировок, так как все это не входило в круг его интересов.
Замечательно было еще и то, что Миша не походил на типичного еврея — кровь матери-таджички сделала свое дело. Если бы представители рода Абдуллы-хана приехали к Штромбергам в гости, в среднюю полосу России из далекого Таджикистана, то, увидев Мишу, они бы с восхищением зацокали языками, узнав в нем старейшину своего рода. Вообще появление на свет Штромберга-младшего, полукровки, полутаджика-полуеврея — тема для отдельного романа в жанре социалистического реализма. Вкратце дело было так.
Отец Миши, Штромберг-старший, молодой инженер, после окончания института попал по распределению на стройку ГЭС в горный Таджикистан. Здесь он встретил семнадцатилетнюю таджичку Охмаджон из старинного рода Абдуллы-хана. Красавица Охмаджон и Штромберг полюбили друг друга, но рассчитывать на то, что отец Охмаджон отдаст ее замуж за «неверного» и без калыма, не было ни малейшего шанса. Развитой социализм пришел в эти места в виде техники и организации колхозов, председатели которых — те же баи, только в современном оформлении. Нравы и обычаи остались здесь средневековые и свято соблюдались.
Преодолев вековой страх восточной женщины, Охмаджон сбежала с молодым инженером. Оба они рисковали жизнью — такое здесь не прощали; и по обычаю гор только кровь могла смыть позор с древнего рода. Спрятаться в огромной стране молодые смогли на одной из северных строек, где требовались тысячи рабочих рук.
Через несколько лет, заработав гигантскую для простого человека сумму денег, семья Штромбергов с двухгодовалым черномазым сыном приехала в родной кишлак Охмаджон. Их появление было настолько неожиданным, что даже старейшины рода растерялись. Штромберг-старший понимал, что его попросту могут убить. Горячее обсуждение горцами их судьбы, как это ни банально, прервали пачки денег, которые их нечаянный зять положил на ковер в гостевой комнате. Калым был получен, а значит, древний обычай соблюден. Чету Штромбергов простили и со всем восточным гостеприимством приняли в родном доме Охмаджон…
— Миш, ну книжка — просто класс! Думал, неделю буду читать, а как начал, так оторваться не смог. Интересно только, а много там писатели нафантазировали? — С этими словами Орлов протянул другу зеленый брусок книги.