Александр Зубков – Интерунивер (страница 17)
Литература. Приходит Лысенко. «Готовы к сочинению? Пишите.» «Матанализ вам до лампочки, я же знаю.» Уходит, мы с Золотовицким идём в аквариум, внезапно он вдруг заходит в девятый класс. Там Лысенко, а на светильнике сидит жёлто-зеленый попугай. Говорим о нём, я предполагаю, что он никогда не будет говорить. Лысенко: «У моих знакомых есть такой же попугай, волнистый.» Лысенко подражает ему просто потрясающе: «Хочу пива. Пиво стоит двадцать копеек.» Золотовицкий кормит попугая хлебом.
Математика. Иван Трифонович вчера подстригся. Он в самом деле неплохой человек, добрый. Дает двадцать задач для решения. О-ля-ля.
Обед. Какая-то неудобоваримая хреновина.
Прихожу в комнату. Живот болит. А надо сходить за деньгами. (Вчера получил телеграфное извещение о 15 рублях из Сыктывкара).
Но тут на меня набрасываются ребята, я объясняю теоремы. Приходит Вова Сумкин, и тут начинается такое… Сумкин что-то бормочет, выкрикивает и лезет ко мне с опровержением доказательства эквивалентности. Совершенно невразумительно. Что делать? Не могу же я уйти. Макс, Шурик и Саб так и смеются, говоря: «Уходи скорее, уноси ноги». Сумкин выдаёт изречения типа: «Тут бесконечность, а бесконечность это такое дело». Максимов сражён наповал этими изречениями: «Вовочка, выйди вон». Сумкин, конечно, ненормален, что тут скажешь? Я объясняю всем доказательство и улепётываю, взяв плащ.
Облака, но тепло, ветер. Волосы приятно развеваются. Поднимаюсь получаю свои 15 рублей.
Возвратившись, застаю Сумкина и Саблева. Сумкин за старое. «Доказательство неверное!» Бесится, возбуждён, кричит. Я, понятно, отвергаю всё, и он вдруг в сердцах протяжно испускает: «Блядь!» Мы с Юркой хохочем. Сумкин, Сумкин! Он говорит, сверкая глазами, я быстро произношу: «Ты только мне ручкой в глаз не ткни». Наконец я понимаю, где его ошибка, и спор закончен. Теперь кидается восхвалять решение. «А, ну вот, теперь ясно, а то… А теперь всё отлично».
Сейчас я подумал, трудно описать человека. Попробуй я Сумкина изобразить в книге, это будет очень трудно. Или того же Максимова. Я сейчас мысленно попытался, и получилось совсем не то. Человека раскрывать нужно очень долго и в мельчайших подробностях его жизни.
Когда я возвращался с почты, то взглянул на интернат и поразился. Три небольшие коробки, в которых ухитряются безвыходно жить 300 человек. Теперь и я в одном из отсеков этих коробочек.
Идем с Саблевым вниз, заходим в английский кабинет. Там Лысенко и Гусак играют в поддавки. Гусак проиграл. Я играю с Лысенко в шахматы. Мы оба ужасные игроки, весы качаются с огромной амплитудой, но я в конце зеваю так, что дальше уж некуда, и перещеголять меня невозможно. Поднимаю руки.
После ужина пишу, к 11 всё написано. Сначала мне нравилось, потом чувствовал отвращение к написанному, затем снова загорелся, и наконец совсем уж возненавидел. Почему так ужасно получается? Сухо, противно, безлично.
После 11 с Юркой прячемся по разным закоулкам, за дверьми, в каморке, затем до 2 часов ночи пишем – Юрка пишет о совести, основываясь на стремлении к равновесию. Когда я начинаю говорить, излагая свою аналогию законов Ньютона и жизни, он сияет.
Вспомнил, как остолопы с нашего этажа устроили бокс. Вот двое смеются, надевают перчатки и начинают. В глазах их уже злоба, лица перекошены, и они жестоко бьют друг друга, желая, по-видимому, убить. Время от времени они только они только скривятся в жалком подобии улыбки: вот мол, спортивная честная мужественная борьба, и я очень мужественен, и вот улыбаюсь своему противнику; они дружески хлопают друг друга по плечу, но вот нанесён первый жестокий удар, морда ударенного становится зверской и злобной, и он, чуть не плача, налетает на противника и изо всей бьёт, промахивается, вкладывая в удары всю ярость. А вокруг стоят остолопы и жадно, с улыбками понимающими, потом будут ещё и подкалывать: «Что, Лёня, видели мы, как ты перекорёжился». А Лёня будет говорить: «Да что я, я ничего, это он разошёлся и очковал, и корёжился». Мне стало невыносимо противно, и я ушёл побыстрее.
Почему же им так приятно смотреть, как двое ненавидят и бьют друг друга?
С Юркой сидим до двух ночи, почти заканчиваю, уходим. На этаже страшно. Плюхаюсь и засыпаю.
Двадцать второе апреля. Четверг.
После обеда начинаю собираться к отъезду, необходимо купить билет на самолёт. В 15:30 общешкольное комсомольское собрание, но это меня нисколько не волнует. Я не задумываюсь о «долге». Я беру свои 14 рублей и прихожу на остановку 77 автобуса (т.е. на ту остановку, где он
Долго жду. Внезапно приходит № 16. Начинается «настойчиада». Антон Настойч, изображенный Робертом Шекли! Сегодня я побывал в твоей шкуре.
Я рассеянно смотрю на автобус, вдруг замечаю на его доске с надписями: «Метро Кунцевская». Я прыгаю в автобус, двери закрываются, и мне зажимает ногу и руки. Шофёр открывает дверь, я, смущённый захожу и отрываю билет. Еду и вдруг понимаю, что автобус мог оставить остановку метро уже позади. Мы едем в глушь, вряд ли там есть станция. На следующей остановке слезаю и делаю вид, что иду вглубь посёлка (надо показать, что всё в порядке). Как только автобус отъезжает, возвращаюсь на остановку. Подъезжает 104. Я уже порядком смущён таким началом и думаю: «Теперь мне должно крупно повезти, либо неприятности потянутся чередой». В сердце возникает боль. Так. Давненько не было этого, с самых каникул. Невозможно дышать полной грудью. Я как-то съёживаюсь и делаю мелкие-мелкие вдохи. Проезжаем интернат, едем довольно долго, сердце не отпускает. За окном – дождь. Внезапно понимаю, что забыл квитанции на костюм. Это меня уже не удивляет, только ещё больше пригибает. Нечто вроде испуга: что это со мной? В восприятие врываются настороженность и какая-то придавленность. Я уверовал в свою несчастную звезду и спокойно проклинаю всё на свете. Слезаю на какой-то развилке, в лесу. Осматриваюсь. Через широкую дорогу – наземный переход. Я вижу на той стороне остановку «А». Долго пережидаю машины, перехожу, но в голове остаётся подозрение: что-то это не та дорога, не ведёт обратно. Подходя к «А», замечаю вдали остановку «Б». Так и есть! Опять невезение. Как я не заметил «Б»? Перехожу дорогу, иду к «Б», оказывается, что на этой остановке нет нужных мне номеров. Господи! Я же был рядом с «А», надо было посмотреть номера проходящих автобусов! Возвращаюсь, перехожу дорогу в третий раз, машины идут потоком, я удивляюсь, что ещё не раздавлен. Но и тут из под моего носа уходит 77, и я сажусь в 157. Покупаю третий билет. Иду к интернату, сердце болит, я совершенно потрясён происходящим. Мироощущение ужасное. Подхожу к интернату в 15:30. Опасно! Могут поймать. Придётся действовать по индейски. Вхожу, пробегаю в комнату, никто не останавливает. Беру квитанции, благополучно миную холл и выхожу на улицу. Облегченно вздыхаю: «Всё. Теперь надо сбросить с себя это наваждение. И всё будет отлично.» Тут понимаю, что забыл паспорт и справку от школы. Надо бы радоваться, что вспомнил не у кассы, но я снова брошен в ад! Возвращаюсь, беру паспорт и выхожу снова мимо толпящихся преподавателей, когда у меня замирает сердце. На улице сталкиваюсь с директором и Гусаком. Они не обращают на меня внимания, а я уже считал себя погибшим.
Иду к автобусу, и вдруг меня словно бьет током. Боже мой!!! 22 апреля! Комсомольское собрание, а я еду за каким-то костюмом. Я убит наповал. Тут уж настроение такое, что хоть вешайся. Я медленно иду к остановке, часто оглядываясь на интернат. Внезапно сердце перестаёт болеть. «Спасибо, сердце, хоть ты со мной». Я испугался и боли в связи с таким днём, всё было в чёрных тонах, я уже видел себя умирающим от инфаркта. Воображение подбросило картину смерти от боли. Пугался также неизбежного склероза. Еду, и меня гложут «угрызения совести» – да, она всё-таки есть! Я мучительно переживаю свой поступок. Вот о чём говорил Лысенко – личная стратегия лжи и изворачивания. «Разумные» мысли отвергаются.
Я еду в метро и не могу смотреть никуда, всё это не для меня, я… чудовище! Непонятное и плохое чудовище, плохое из-за непонятности, во-первых, и во-вторых, потому что плохое.