Александр Зорич – Звездопроходцы (страница 27)
Ута с облегчением почувствовала, как рвется невидимая маска ее немоты.
— Ну вот видишь. Всё хорошо, — она постаралась сказать это как можно спокойнее и убедительнее.
Но вместо слов из ее рта хлынули пузыри и отвратительная бурая тина.
Вторая попытка вызвала то же грязеизвержение, хотя уже не столь интенсивное. При этом рот не чувствовал вкуса ила, точно его заморозил зубной техник.
«Все болевые рефлексы временно купированы», — подумала она холодно и расчетливо как ученый.
Тогда Ута собрала в кулак всё свое самообладание, медленно повернулась и побрела к берегу.
С каждым шагом вокруг ее ног натужно рвались тяжелые сети какой-то субстанции, похожей на плети йодистых водорослей, еще окончательно не укорененных в донном грунте.
Эр буквально выдернул ее из воды, но к тому времени она окончательно выбилась из сил. И это — за какой-то десяток метров.
Командор первым делом вытер ей лицо, очистил рот, после чего осмотрел ноги.
Ступни, щиколотки, нижнюю и верхнюю голени испещрили многочисленные вспухшие красные отметины. Более всего это походило на следы присосок какого-то крупного морского моллюска или краснобрюха.
— Всё будет хорошо, — повторял Эр, обнимая девушку, а та смотрела на него непонимающим взором и кивала вслед за движениями его губ.
Зрачки Уты методично расширялись и сужались, будто в ней еще затихало что-то, отныне окончательно поселившееся в ней.
— Да. Именно — «кончательное», — подтвердил «король» после долгой паузы. — Больше Ута Ю уже не быть собой. Не говорить. Не отвечать. Не слышать внутри.
Он последовательно ткнул себя в висок и область, где у рефлексора предположительно находилось сердце.
— А перепо… мезопода? — Тихо спросила Тайна. — Ута могла на ней что-то… показать?
«Король» кивнул, и тут же его физиономия помрачнела. Эта эмоция была слишком очевидной для трактовки, потому что вся наша маленькая компания непроизвольно переглянулась. И дальнейшие расспросы о том, что Эр увидел на мезоподе своей подруги, угасли еще в зародыше. Однако Эр был мужественным существом и пояснил сам.
— Она показывала. Но это выглядеть…
Он помялся, подбирая нужное земное слово.
— Не разумно. Без логики. Без смысла. И без…
«Король» вновь поморщился, перебирая свой земной лексикон.
— Без добра. Не быть добра для Отчизны в ее мыс-ле-об-ра-зах.
Он с трудом произнес слово, которое, очевидно, совсем недавно позаимствовал из наших голов для облегчения контактов.
М-да, с этим телепатом нужно держать ухо востро, а язык за зубами. Ведь получается, что. общаясь друг с другом, «короли» не могут лгать — при их ментальной мощи любая попытка сокрытия информации от собеседника теряет смысл.
— У рефлексора есть защита. По-вашему, мысле-щит, — в очередной раз подтвердил свою проницательность «король».
— Что же было дальше… с Утой? — осторожно напомнила Тайна.
— Уты больше не быть. Совсем, — бесстрастно проговорил «король». — Я так думал. Так все думали.
И помолчав немного, добавил:
— Ошибаться. Все ошибаться.
Три дня Уту пытались привести в чувство.
Три дня медики бились над восстановлением ее речевых функций, поскольку видимых причин к их нарушению не обнаружили ни одной.
И все эти дни Эр думал о том, что заставило ее войти в воду — он был убежден, что девушка специально напросилась с ним в эту поездку. Именно потому что знала наверняка: исчезновение солдата — это знак Плавта для нее, вызов на Контакт.
Почему — у Эра были десятки ответов, но всё это были маневры его сердца, обходные пути любви, не желающей мириться с тем, что она — отныне не главное в жизни Уты Ю.
Эр стал копать прошлое Уты, но не нашел никаких сколько-нибудь значимых ее физических контактов с донной биотой. Да, в прошлом она занималась биологией, подавала надежды как научный сотрудник, и тогда был вполне вероятен ее первый контакт с Плавтом, пусть и на периферийном уровне, с его отдельными тканями.
Но должно было быть что-то более радикальное. Инициативу к Контакту, коль скоро это был он, Плавт должен был уже когда-то проявить. И Эр, привыкший к долгим поискам истины, обнаружил в послужном списке Уты эпизод, заставивший его призадуматься.
В свое время, уже покинув научное поприще и будучи командиром отделения, Ута была отмечена наградным знаком и поощрением за проявленные мужество и самообладание во время аварии винтокрыла, шедшего над открытым морем.
Привычно подняв все сопутствующие материалы и не поленившись изучить даже выводы технической комиссии, Эр сделал для себя простой и логичный вывод.
Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы без всяких видимых причин. Во всяком случае, серьезных поломок министерские техники, обследовавшие злополучную машину, не обнаружили. К тому же в упавшем винтокрыле не сработал ни один из шести надувных баллонов-поплавков, да и затонул он с учетом воздуха в десантном отсеке и закрытой кабине управления на удивление быстро.
Словно кто-то или что-то из моря притянуло к себе винтокрыл с легкостью магнита, тянущего канцелярскую скрепку.
Связавшись с руководителем тогдашней экспертизы, Эр уточнил несколько деталей, которые лишь дополнили его предположения. Последнее из полученных им техзаключений — о характере повреждений поплавков, разрезанных в множественных местах предметом неустановленной природы — окончательно достроило головоломку.
Что в действительно произошло на борту тонущего винтокрыла, не знал никто, и даже Ута, у которой все еще не восстановилась четвертая сигнальная система — речь, не могла внести в эту историю ясность.
Оставалось ждать, когда девушка придет в себя.
Однажды Ута сказала ему, что у нее есть лучшее в мире правило преодоления бед и невзгод. «Иногда нужно просто сидеть в ожидании своего часа, затаив дыхание, потому что рано или поздно мир вокруг тебя перевернется. Обязательно перевернется. И если выдержишь до конца — сумеешь вынырнуть на поверхность.»
Тогда Эр не очень понял смысл ее слов, сейчас же они предстали для него в новом свете.
Он сидел в дальнем углу ее амбулаторной каюты — спецпомещения в отдельном крыле секции критической медицины, — откинувшись к холодной стене, на жесткой кушетке, выбранной специально из мебели со всего этажа, чтобы не уснуть.
Ута лежала у окна, под колпаком лучевой сигнализации, готовой известить дежурную врачебную смену, едва девушка подаст хоть один явный признак жизни кроме дыхания, тихого и прерывистого, каждая пауза в котором поначалу заставляла сердце Эра больно сжиматься от ледяного, царапающего страха.
Но за несколько темных, бесформенных часов ожидания он привык и к сбоям дыхания Уты, и к глухим хрипам в ее горле, и даже к мутной пене, пузырившейся в углах ее рта, когда паузы в дыхании становились слишком уж долгими.
И тогда лишь эти пузырьки, весело надувавшиеся и спадающие в краешках ее плотно сжатого, ставшего необычно тонкогубым, с сероватым оттенком рта говорили о том, что Ута еще жива. А лениво ползущим по экранам медицинских приборов волнистым графикам состояния Уты командор уже не верил, потому что они не могли объяснить самого главного: что происходит и что может произойти буквально в следующую минуту, в очередной миг ее призрачной, отныне сокрытой от всех внутренней жизни.
Иногда Эр прикрывал воспаленные глаза и точно сквозь дымку лет видел себя — молодым, подтянутым офицером, только что прилетевшим и энергично расставляющим вторую линию оцепления, дюжих громил из подразделения быстрого реагирования, по колено в воду, у огромного пласта глинозема, вывороченного шагающим экскаватором военно-инженерных частей, вторую неделю работающих на строительстве грандиозного Моста Морей.
Вода на мелководье быстро мутнела от обилия меловых конгломератов, но даже в белесом коллоиде был виден огромный, весь в зубастых изломах пласт странных окаменелостей. Радиологи уже вчерне установили примерный возраст верхних отложений — начало легендарной и драматической эпохи Блица или, как ее именовали в школах и средствах всеобщего убеждения — Сверхвспышки.
Для палеонтологов это был один из самых лакомых кусков истории Отчизны.
Бескрайние залежи окаменелостей…
Роскошные раковины летающих моллюсков…
Наконец, громадные могильники зверозавров и прочих представителей мегалофауны времен Первой Биосферы.
И все они были испещрены изотопными метками — свидетельствами убийственной Сверхвспышки.
Поэтому как только на окаменелых костях огромного количества древних морских зверозавров и исполинских скатов-мантий, случайно открытых при мостостроительстве в прибрежных донных отложениях, были обнаружены весьма странные сеточки с микроскопическим узором, Раку был тут как тут.
Именно тогда в закрытых коридорах власти, в гостиных сенаторов Столицы, а наиболее компетентно и осторожно — в Университете впервые заговорили о донной фауне как о серьезном факторе планетарной биосферы, с которым стоит считаться хотя бы при построении экологических моделей. И этим Отчизна была обязана прежде всего Раку.
Оптон Раку был одержим наукой в полном смысле слова. У него была возможность государственной карьеры — но он наплевал на нее. Дочь — но он забросил ее, препоручив воспитание своего единственного отпрыска, оставшегося после ранней смерти жены, государству.
Он в буквальном смысле дышал наукой, дни напролет проводя в университетских лабораториях или на бескрайних просторах Побережья во время полевых исследований. Оптон Раку был крупнейшим специалистом по донной флоре и фауне, отчего к нему давно приклеилось обидное прозвище Полип, на которое Раку не обращал внимания.