Александр Зорич – Полный котелок патронов (страница 54)
— У меня лично нет никаких интуиций по поводу этого винчестера, Шестопалов. Я попробую отдать его специалистам. Но чтобы отдать его специалистам, мне придется снова же заплатить деньги. Потому что специалисты — они, сука, ушлые. И деньги трындец как любят. Потом, если на этом винчестере что-то найдется, я попробую это «что-то» продать. А кому продать? Сразу мне приходит в голову только Рыбин. Помнишь такого крутого перца? Ну а если у Рыбина уже есть такой же винчестер? Или, по-твоему, что скоммуниздил ты не мог скоммуниздить сам Рыбин со своим спецназом?
Ответом мне было сосредоточенное молчание. Похоже, я плевал прямо в нежную ефрейторскую душу.
— В общем, хочешь — бери деньги. А не хочешь — сам возись с винтом, звони Рыбину, я даже телефончик тебе мобильный могу дать по дружбе. Напорешься на секретаршу — скажешь, что от Володи Комбата.
Дослушав меня, Шестопалов встал, сделал рожу кирпичом, сложил полученную от меня наличность пополам, заткнул ее в задний карман брюк и, ни слова не говоря, удалился.
Лишь только возле дверей «Лейки» он остановился, словно бы что-то припомнив. Обернулся ко мне. И, не глядя мне в глаза, сбивчиво пробормотал:
— В общем, спасибо. Ну и заодно досвидос.
«Досвидос» — это значит «до свидания», помнил я.
Эпилог
Наступал вечер и этот вечер отнюдь не обещал быть томным.
Отвалившись на спинку диванчика, я сидел за своим любимым столиком и ждал… да-да, Рыбина! И это ожидание пробуждало во мне ощущение дежавю, в простом народе известное как «где-то я все это уже видел».
В левой руке у меня был стакан с первосортным французским кальвадосом цвета меди. В правой руке дымила пузатенькая сигара — хоть я и не курю, купил ее втридорога чисто для понта.
На столе передо мной лежал тот самый винчестер, который я приобрел у обнищавшего ефрейтора Шестопалова. Но я не смотрел на него. Был физически не в состоянии — до того он мне остохренел.
А на неширокой сцене нашего бара, перед вечно фонящим микрофоном, репетировала свой номер певица Мышка. Да-да, такой у певицы был сценический псевдоним.
Мышку принесло в наши края ледяным ветром эмансипации от мамы и папы. История была стандартной: сама из провинции, не поступила в столичный Институт искусств им. Киркорова, на экономический поступать не стала из чувства протеста, в пух и прах рассорилась с родителями, уехала в никуда, искать счастья и правды жизни, и теперь распродает остатки качественного домашнего воспитания, а именно умение что-то там такое петь под аккомпанемент знающего десять тысяч песен синтезатора.
Уже две недели Мышка строила мне глазки и, что называется, не давала проходу. Как видно, я казался ей представителем той самой «реальной жизни», в поисках которой она смылась из шипящих шампанским столиц в эту задницу.
Скажу честно, мне Мышка совсем не нравилась. Точнее так: она, возможно, понравилась бы мне, если бы я был лет на десять моложе. А так… Хуже малолеток — только малолетки, прикидывающиеся взрослыми.
Мышка поправила прическу, отклячила попу (ей казалось, это страшно эротично) и, включив музыку для аккомпанемента, запела тоненьким девчачьим сопрано:
Все, кто был в ту минуту баре, заулыбались — песенка про ландыши, скажу по своему барному опыту, который у меня немалый, всегда собирает аплодисменты и такие улыбочки. А где аплодисменты-улыбочки — там и щедрые чаевые. Мышки на них живут, делают себе эпиляции и покупают пояса для чулок.
Тем временем настало время припева и Мышка принялась азартно горланить:
На «сталкере Вове» я встрепенулся. Судя по тому воздушному поцелую, который мне послала певица со сцены, под «сталкером Вовой» имелся в виду я.
«Господи, избави нас от друзей, а с врагами я разделаюсь сам», — вспомнилось мне.
Собственно, к друзьям у меня претензий не было. За Тополя я по-прежнему готов прыгнуть в «воронку». А вот к мышкам — к ним претензии были. Так и вижу всю эту историю от «ландышей» до самого конца — обиды, пьяные истерики, требования, признания, опять пьяные истерики и хлопанья дверьми.
Певица Мышка извивалась, как гадюка, томно глядя в потолок и зазывно тряся своими крашеными локонами.
«Хрен тебе, а не свидание!» — зло подумал я.
Не то чтобы я не мог пойти навстречу по уши влюбившейся в меня писюхе. Просто когда я представил, как именно, с каким именно наигранным презрением она начнет рассказывать про школу, про поступление, про своего папу-козла и маму-дуру, как сразу после деревянного секса попросит чипсов, а доев их поинтересуется, что такое куннилингус, про который писали в журнале «Seventeen»…
В общем, я снова отвернулся к окну, возле которого как раз припарковался автомобиль настолько дешевый и малолитражный, что я сразу заподозрил в нем автомобиль Рыбина. Известного скромника и пропагандиста «жизни по средствам».
Потом посмотрел на винчестер — не исчез ли, пока я Мышку слушал?
Еще не хватало, чтобы он исчез после всех тех мучений, что мы с Синоптиком ради него перетерпели! К слову, Синоптик возился с этим винчестером добрых шесть дней. Даже помощь всероссийского клуба хакеров попросил! И стоило мне это удовольствие в два раза больше, чем я заплатил Шестопалову!
Но судьба вознаградила меня. На винчестере была техническая документация по генному процессору. Настоящая. Секретная. Не известная Рыбину. И Рыбин пообещал ее купить!
Это было бы здорово. Не только потому, что бабло — оно всегда побеждает зло. А и потому, что подтверждает поговорку, которая мне с детства нравится, про деньги, которые идут к деньгам.
И вот Рыбин сидел передо мной — такой же скрытный, опасный и деловой, как и когда-то давно, во времена моего романа с лихтенштейнской принцессой Ильзой. Только в ухе у Рыбина теперь был не бриллиант, а сапфир. Может, и поддельный сапфир, но такой же бездонный и черно-синий, какими бывают сапфиры настоящие («А вдруг это какой-то масонский знак? Который говорит о ранге масона? И то, что теперь сапфир, а раньше был бриллиант, говорит, что адепта повысили… Или, наоборот, понизили?»).
Формальности остались позади — Рыбин проверил информацию с винчестера на подлинность, остался ею доволен, и теперь мы говорили о моем гонораре.
— Опять, что ли, банковское золото потребуешь? Как в прошлый раз? — устало осведомился Рыбин.
— Нет. В этот раз выначиваться не буду с этим золотом. Если понты отбросить — геморрой один.
— А я тебя еще в прошлый раз предупреждал, — сказал Рыбин и скроил презрительную гримасу, — бери деньгами!
— Не предупреждал ты!
— Предупреждал.
— Рассказывай… В прошлый раз мы вообще, кажется, на «вы» были…
— А теперь вроде как старые друзья… Или вроде того. — Рыбин в полрта улыбнулся, словно бы показывая, что слово «друзья» для него ну практически ничего не значит.
«Кто бы мне сказал десять лет назад, что я буду числить в друганах представителя Организации! И не какого-то рядового, а крупного босса! Сволочь из сволочей! Убийцу из убийц! Упыря из упырей! Душителя свобод, гнобителя сталкеров и многое прочее. Смешно», — подумал я, но, конечно, промолчал.
— В общем, деньги на счет тебе перевести, так? — уточнил Рыбин, пряча винчестер в неброском кожаном портфеле под цвет туфель.
— Ага, бросай. Там разберемся, — вальяжно махнул рукой я. Мол, доверяю старому партнеру.
На самом деле я ему действительно доверял. Потому что не доверять мне было лень.
Однако после сделки Рыбин не заторопился уходить — как, я полагал, он непременно сделает.
Не брезгуя кухней сталкерской забегаловки, он подозвал Зиночку-Балду, которая третий день сияла свежим фингалом под глазом, заказал себе поесть и выпить.
Рыбин явно собирался задержаться в «Лейке» на ближайшие полтора часа. Я, однако, скрыл свое удивление. На всякий случай.
Тем временем на мобильник позвонил Тополь. Интересовался, можно ли ему присоединиться к нашему застолью. Рыбин не возражал.
А я — так просто был в восторге! Не видел его целые сутки, а это страшно долго по нашим меркам! И потом, лучше бухать с Тополем и Рыбиным, чем просто с Рыбиным. От ихних фээсбэшных шуточек через полчаса челюсти сводит, а в голове начинают роиться однообразные мысли: «Куда катится Россия, если ею управляют люди, начисто лишенные чувства юмора?»