Александр Зорич – Пилот на войне (страница 55)

— Зато я знаю. Знаю, что ни тебе, ни мне это проверить не светит.

Мы обернулись. Здравствуйте! Мрачный пилот — это был именно пилот — не кто иной, как Сергей Цапко. Истребитель из первого довоенного состава И-02. Сергея сбили в ходе Кларо-Лючийской оборонительной операции, он здорово обгорел и был переведен в тыл на лечение.

— Здорово, Серега! — заорал Кожемякин и сграбастал того в свои медвежьи объятия.

Сухощавый Цапко погрузился в пучины кожемякинской радости по самую макушку, лишь темные волосы торчали наружу.

— Пусти, дурак здоровый! — потребовал он и был освобожден.

— Я все гадал, а вдруг тебя комиссуют! — Кожемякин отстранился, разглядывая старого товарища.

— Хрен им, — коротко бросил Цапко и нахмурился.

— Так тебя вроде как должны были на транспортник перевести, с такими-то ранениями!

— А вот хрен им. — Сергей не производил впечатления многословного человека.

Я его немного знал — виделись еще во время Наотарской драки. Другая эскадрилья, поэтому знакомство было, как бы поточнее сказать… да не было никакого знакомства! Цапко с нами, кадетами, даже не здоровался, и говорил о нас в нашем присутствии исключительно в третьем лице — «они», «эти»…

Даже покойный Готовцев, тогдашний комэск-2, отличавшийся крутым нравом, снисходил до нас, салабонов зеленых. Но только не Цапко.

Хмурый, неприятный тип. А погляди ж ты — я обрадовался ему, как стопке водки с похмелья! Наш, какой бы он ни был, а наш!

Перездоровались.

— Егор Северович, дорогой, а что же Ибрагим нас чурается? — спросил Сестрорецкий, имея в виду Бабакулова. — Он же любопытен, как ребенок, и ценитель прекрасного!

Перст штурмовика панибратски прошелся по сияющему в иллюминаторах Млечному Пути.

— Дурак. Как есть дурак, — ответил Кожемякин.

— Это еще почему?

— Это потому, что Бабакулов — натура чувствительная, в отличие от тебя. — Егор заложил пальцы за пояс. — Сколько он за полгода друзей схоронил? Вот то-то и оно. После смерти Васи Готовцева Ибрагим очень не в себе. Как узнал он, что Вася погиб, так не узнаю с тех пор отца командира. Не узнаю. Не запил бы!

— Лучше бы запил. Помогает. — Цапко высказался жестко, но по сути. — Скажите лучше, где Пушкин? Говорят, Сашка теперь такой сделался сокол, что почти орел!

— Лейтенант Пушкин в специальной командировке, — доложил Лобановский.

— Это как так?

— А вот так, — встрял Оршев, проталкиваясь через окружившие Цапко плечи. — У нас теперь двое командированных: Румянцев и Пушкин. Сперва одного Андрюху таскали, а теперь, по всему видать, и Пушкина. А куда — лучше не спрашивай. Секреты ГАБ!

Веня сделал большие глаза и поднял палец. Глаза, впрочем, искрились смешинками.

— И ты дурак, — сказал Кожемякин. — А еще и трепло!

Я же прописал другу оздоровительный подзатыльник.

Потому как, в самом деле, трепло. Народ заржал.

Потом явились вахтенные, которые разогнали честную компанию «на хрен с палубы». Вахта, ясное дело, пилотской смены. Пришли визуально контролировать стыковочный маневр, для чего, собственно, предназначалась обзорная галерея. А вовсе не для праздных посиделок.

Конечно, звездолет в состоянии причалить самостоятельно, вообще на автоматике. Но по уставу положено. Установлены два кресла с пультами, а панорамные иллюминаторы являются интегрированными экранами, вроде остекления кабин на флуггерах.

— Эх! Домой-то как охота! — воскликнул кто-то из штурмовиков, пока мы толпились у выхода с галереи.

— Сначала Хосров отутюжим в отместку за Москву, — ответил ему другой.

Цапко пробубнил, ни к кому не обращаясь, но его все услышали. Пробубнил, конечно же, мрачнющим тоном:

— Хрен вам, а не Хосров. Младенец сообразит, что будем брать Паркиду.

Не знаю насчет младенца, но размышления у меня были, так что я поспешил отловить Цапко на следующий день. Это несложно. Сергей — обычный летчик, а где обычный летчик может пропадать на маленьком «Дзуйхо», где и пропасть толком негде?

Все просто: мы пошли на вылет — дежурная вахта истребителей. Восемь часов, смена принимает «Асмодей», неутомимо причесывающий подступы к базе локаторами, и — домой.

Дома, на ангарной палубе, я сдал свой «Дюрандаль» ситуативно желчному Семену Симкину и зашагал к машине Цапко. Сергей разбирался со своим принимающим, мичманом техслужбы Валерой Родниным.

Ваш покорный слуга водрузил зад поверх ящика — упаковки к 37-мм снарядам — и плотно уставился в Сергееву спину, чтобы тот ощутил присутствие. Он ощутил и обернулся.

— Валера, смотри сам: новая машина, только со сборки, а правый воздушный руль уже пашет через раз. Надо что-то решать.

— Скажи, лейтенант, за каким тебе воздушный руль в космосе?

— Положено, мичман, положено уставом! Проверка всех систем перед вылетом. Я бы мог вообще с вахты сняться по причине технической неисправности, а отвечать тебе.

— Зануда ты, Сергей.

— Я просто жить хочу. Разбирайся в темпе, а то будет рапорт, ты меня знаешь! — Цапко покинул Роднина, озабоченно чесавшего затылок, и сел рядом на ящик.

— Андрей. — Такое у него было дежурное приветствие.

— Привет, Серега. — Я протянул руку, которую Цапко с видимой неохотой потряс.

— Ненавижу, когда меня называют Серегой.

— Что там у тебя с рулями?

— Да на правой плоскости закрылок не выпускается, хоть плачь. — Цапко метнул злой взгляд в спину мичмана, который с ответственным видом общался по рации. — В космосе до этого руля как до пульсара в системе Большой Похрен. А вообще — непорядок. Сам понимаешь.

Я закивал: понимаю, конечно. Не дай бог, срочное перебазирование и придется нырять в атмосферу планеты! У «Дюрандаля» плоскости механизированы на феноменальном уровне, но даже один нерабочий закрылок может стоить жизни.

К «Дюрандалю» подкатила ремплатформа, с нее сошли два техника и принялись совещаться с Валерой.

— Да, Роднина ты напряг по делу. Ты мне вот что скажи: насчет Паркиды откуда узнал?

Цапко глянул на меня, не поворачивая головы, зато знатно изогнув бровь.

— Услышал все-таки… Курить будешь? — В его руке появилась пачка сигарет.

— Буду. Попробуй не услышать! Ты так шепчешь, что через капитальную переборку слышно.

Сигареты сошлись над огнем моей зажигалки, и пару секунд мы вкусно причмокивали, раздувая «топку здоровья».

— Я ничего точно не знаю, но вывод простой: оттяпаем у клона Паркиду, и они сразу запросят мира, — сказал Цапко, заложив ногу на ногу. — Конкордианцы — не идиоты. Их единственный козырь — неограниченный запас люксогена. Весь люксоген идет с Паркиды. Нет Паркиды — нет люксогена, воевать не на чем, потому что флот встал. Точка. А штурмовать Вэртрагну — пустой номер. Ну разметелим мы метрополию, и что?

— Хоть душа отдохнет, — ответил я сквозь зажатый в зубах фильтр, скручивая бумажный кулек, чтобы было куда стряхивать пепел.

Цапко отнял бумажку и извлек из кармана манерную пепельницу с откидной крышкой. Не поделка какая-нибудь, что вытачивали из титанировых неликвидов наши умельцы. Дорогая вещь ювелирной работы, явно из серебра, явно подарочная.

— Это наукой не доказано, насчет души. Нам войну выигрывать надо, а не утешаться, что, вот, сучьи клоны Москву сожгли, а мы им за это — Хосров.

Правильные мысли. Я думал так же, но не с кем было поделиться. Во-первых, некогда. Во-вторых, лишний раз болтать о секретной цели наступления — не самая мудрая позиция.

Догадался?

Ну так и молчи в тряпочку, раз такой умный.

Мы с Цапко хором затянулись, и я понял, что оба смотрим на переборку, где трехметровая плакатная женщина с суровым лицом предупреждала: «Не болтай!»

— Откуда такая шикарная пепельница, Сергей?

— Подарок, — коротко бросил он.

— Ясно, что подарок. От кого?

— Не твое дело, Румянцев. — Лейтенант снова сделался нелюдим. Пора откланиваться, судя по всему.