Александр Золототрубов – След торпеды (страница 52)
— Мимо двора пробежала чужая собака, а я испугался, думал, что к нам кто-то идет. — Он с минуту помолчал. — Отец, я скажу тебе, где я был. Я уехал на Дальний Восток, там и работаю. Кем, да? Грузчиком в порту. Прошло три года после гибели катера, пройдет еще года два-три, и я дам о себе знать. Меня уже не смогут привлечь к суду за давностью преступления. Вот так, отец. Я все рассчитал. Может, это кажется нелепым, но я все рассчитал. Мне было тяжко жить вдали от тебя, я плакал ночами. Но дать о себе знать никак не мог. Меня ведь никто не ищет, я лежу где-то на дне моря. — Петр при этих словах захохотал. Акиму даже страшно сделалось от его смеха. Но вот Петр перестал смеяться, лицо его стало хмурым, а глаза холодными и колючими. Он прошелся по комнате и, выпив горячего чая, который вскипятил ему отец, сказал:
— Трое суток я не спал. Ты понял? — Он присел на кровать. — Мне надо выспаться. Никому ни слова, что я здесь. Даже Марфе, отец. Баба она болтливая… — Петр снял рубашку, брюки, лег на кровать. — Я пробуду у тебя до вечера, а потом уеду.
— Куда? — насторожился Аким.
— Далеко… Там живут белые медведи да песцы, — Петр снова засмеялся. — Значит, говоришь, капитан посадил бы меня в тюрьму, да?
— Ты чего смеешься, как дурачок? — сердито сказал Аким. — Капитан прав, тебе следовало в море быть осторожным. А ты людей загубил…
Аким говорил и говорил, а у самого в душе кололо: не думал и не гадал он, что сын его живой и теперь, должно быть, под чужой фамилией скрывается. Какой-то иной он стал. Полежал, полежал на кровати, потом встал, заглянул в окно. Рассветало. Небо прояснилось, посветлело. Петр закрыл занавески, снова лег.
— Может, Зое шепнуть, что ты здесь, пусть зайдет, а? — предложил Аким. — Она по тебе так плакала… Узнает, что ты живой, и ей станет легче жить.
Аким ожидал, что сын согласится с ним, и даже подумал о том, как это лучше сделать. Утром Зоя собирается на базар, идет мимо их двора, Аким подзовет ее и скажет: «А у меня добрые вести, зайдем в комнату…» Но Аким ошибся. Услышав эти слова, Петр встал с кровати, глаза у него блеснули холодом:
— Ты что, с ума спятил? Хочешь, чтобы меня схватили? Ни звука! Понял? Когда стемнеет, проведешь меня к Зорянке, на лодке переправишь на другой берег, а там уже я сам доберусь до станции.
— Делай как знаешь, я тебе не судья, — отозвался Аким. Почувствовав на себе пристальный взгляд сына, он встал, взял с вешалки пиджак, надел сапоги. — Пойду на рынок…
— Зачем? — осклабился Петр.
— Кое-что купить надо… Хлеба нет, да и мяса надо…
— Пойдешь завтра, — грубо оборвал его Петр. — Сиди дома, а то еще кто придет.
— Ладно, — тихо сказал Аким. — Я на рынок не пойду. А тебе что дать на завтрак?..
Петр молчал. Аким вышел во двор, бросил кобелю кости, Серко заскулил, порываясь взбежать на крыльцо.
«Угадал-таки Петра. Память у тебя цепкая», — подумал Аким. Уже совсем рассвело, утро пасмурное, умытое густой росой. Дождь хотя и перестал, но кругом стояла вода — и на улице блестели лужи, и во дворе, на сапоги Акима налепилась грязь. Он прошел на густую траву и стал их вытирать. Потом только зашел в комнату.
— Петька, я тебе яишницу сжарю, — сказал Аким. — Ты в детстве любил яишницу.
Но Петр не отозвался. Он храпел, видно, крепко уснул. Аким подошел к кровати, накрыл сына одеялом, потом стал поправлять подушку, и вдруг рука его коснулась чего-то холодного. Аким поднял край подушки, и то, что увидел, бросило его в холодный пот: под подушкой лежал пистолет. Аким взял его, повертел в руках. Не наше оружие, иностранное. Заряжено. Аким не сразу осознал, что оружие принадлежит его сыну, а когда это понял, то недоуменно пожал плечами: кто такой его сын, кем он работает, если у него есть оружие? Петр зашевелился на кровати, и Аким мигом положил пистолет на место.
«Вот так штука, выходит, Петька — это вовсе не Петька, а кто-то другой, — размышлял Аким. — А может, живет он не там, где есть белые медведи да песцы, а в другом месте? Кто же он есть такой и зачем у него пистолет?..»
Аким так растерялся, что ничего не мог делать. Ему даже завтракать расхотелось. Он сидел в темной комнате и все глядел на спящего сына. Нужно было что-то предпринимать, но Аким не знал, что делать. Подумалось: а может, сыну надо явиться в порт с повинной? Рассказать капитану все, как было, а уж потом пусть он решает, как жить дальше штурману. И тут же Аким ухватился за эту спасительную, как ему казалось, мысль. Пусть Петр покается, пусть накажут его.
— Ну и беда свалилась на мою голову, — вслух сказал Аким. И тут он взглянул на брюки сына, почему-то Петр положил их к стене рядом с подушкой. Аким потихоньку встал, подошел к кровати и, едва дыша, взял брюки. Полез в карман. В одном из них обнаружил паспорт, раскрыл его, но ничего не мог разобрать. Тогда Аким прошел в коридор, зажег свечку, надел очки. С маленькой фотокарточки на него смотрел сын, а фамилия владельца паспорта была не Рубцов Петр Акимович, а Морозов Илья Васильевич. В другом кармане брюк Аким обнаружил пачку сторублевок. Боже, какое богатство! Да где же это Петька столько денег взял? Может, это чужие деньги?
Петр снова зашевелился на кровати. Аким поспешил положить брюки на место и посмотрел сыну в лицо. Холодное оно и какое-то чужое. И дышит он глубоко, тяжко, будто ношу какую несет. Аким впервые не испытал к нему жалости, была лишь глубокая печаль, им овладело чувство настороженности, казалось, что это лежит на кровати не Петр, а кто-то другой. Взгляд Акима скользнул на правую ногу сына. Чуть ниже колена чернел глубокий шрам. Аким чуть приоткрыл занавеску, в комнате посветлело и шрам стал хорошо виден. Аким сразу определил, что шрам от пули, пуля наискосок задела ногу, вырвала кусок мяса, и даже шрам свидетельствовал о том, что рана была тяжелой. Такие вот раны от пуль Аким не раз видел на фронте. У него тоже подобный шрам от пули, только на левой ноге. Аким прикрыл занавеску, сел на диван, и ему привиделся раненый сын. Вот он идет на костыле, а кровь сочится по штанине. Кровь горячая, липкая…
Аким открыл глаза и увидел сына. Он лежал на боку и пристально глядел на него. А может, показалось? Аким встал, подошел к сыну совсем близко и заглянул ему в лицо. Глаза закрыты, но дыхание было не таким, как раньше, а тихим, сдержанным.
— Устал он, потому и спит так крепко, — сказал Аким вслух. Он шагнул к двери.
— Ты куда? — раздался властный голос сына.
— Во двор. По нужде мне…
— В коридоре есть ведро…
Аким растерянно стоял на пороге.
— Я же на минуту…
Петр встал, волосы взъерошились на голове.
— Ты не серди меня, отец…
У Акима от этих слов холод пробежал по спине. Он привалился плечом к косяку, хотел шагнуть к дивану. Какая-то скованность появилась в теле: ни шагнуть, ни вздохнуть. Наконец он с трудом добрался до дивана. Присел. Сквозь ставню пробивался в комнату свет, и когда присмотрелся, то увидел, что Петр лежит на спине и глядит в потолок. Глядит и молчит. В это время в дверь кто то постучался. Аким встал, по привычке направился в коридор. Петр в один миг вскочил с кровати, преградил ему дорогу:
— Ни писка, батя! Слышь?
Они замерли. Стук повторился, и тут же раздался голос соседки Марфы:
— Акимушка, неужто еще спишь, а?
— Ну и баба противная, — буркнул Петр.
Марфа еще раз окликнула Акима, а потом шаги соседки удалились и все стихло.
— Чего она к тебе приходила? — спросил Петр.
Аким, глядя на сына, сказал, что к ней приехал племянник Морозов, она, видно, хотела пригласить его в гости. Аким нарочно придумал такую фамилию, он хотел знать, как поведет себя Петр. А тот весь изменился в лице, спросил:
— Морозов?
— Да. А что?
— Странно…
— Что?
— Странно все это, отец… — повторил Петр и почему-то пристально поглядел ему в лицо. Аким в эту минуту думал: «Странно, потому что ты себе присвоил такую фамилию. А зачем? Выходит, ты вовсе и не Петр Рубцов, а какой-то Морозов».
— А я тебя не узнаю, Петя, — сказал Аким. — Какой-то ты чужой.
У Петра загорелись глаза, и такая в них злость была, что Акима пот прошиб.
— Может, кому и чужой, а для тебя сын. Понял? А что, может, ты и в самом деле похоронил меня, а? — Петр хохотнул. — Я, признаться, боялся испугать тебя, когда стучался. От страха, думаю, отдаст богу душу. А ты еще крепкий. — Он натянул на себя рубашку, надел брюки, потом спросил: — А что, мать умерла при сознании?
— Тебя вспоминала. Все ждала, что приедешь. И я ждал, все мы ждали, а ты будто сквозь землю провалился. Грех ты на душу взял, Петька…
— Какой?
— Сам знаешь, — уклонился от прямого ответа Аким. И, сам того не замечая, вдруг сказал: — Покаялся бы ты, сынок? Советская власть гуманная.
— Ты брось такие речи говорить, — злобно отозвался Петр. — У меня теперь другое чувство — и к морю, и к капитану судна, и к тебе, отец.
— Какое же, если не секрет?
Петр неожиданно улыбнулся, тронул отца за плечо:
— Давай лучше завтракать…
Аким собрался ставни на двух окнах открыть — на дворе утро, а они сидят в темноте, как в глубоком колодце.
— Не смей, отец. Я же тебе сказал, чтобы ни одна живая душа меня не видела. Ночью я уйду, и тогда живи как знаешь.
— Чужой ты стал, Петька, — сдавленно выдохнул Аким. — Мне даже страшно… Кровь-то моя в твоих жилах течет. Но чужой ты какой-то. Злость в тебе клокочет. — Он встал, приготовил завтрак. — Садись, молоко свежее, сметана. Вчера Марфа принесла. Ну, чего не ешь?