Александр Золототрубов – След торпеды (страница 32)
— Я тороплюсь, командир может уйти в штаб, — и Егоров направился к выходу.
Мичман на секунду растерялся.
— Послушай, Егоров, — окликнул он матроса. — Ты подумай… Разве с корабля ты бежишь? От себя бежишь… Так-то, товарищ сын каперанга. И еще я тебе скажу — безвольный ты, Егоров.
— Я безвольный? — возмутился матрос, покраснев. — Может, я душой прирос к кораблю, а теперь вот надо рвать все. Больно, тяжко — а надо рвать! Что, не верите?
— Чего кричишь? — усмехнулся мичман. — Сила человека не в его эмоциях, в спокойствии… Вот что, Юрий, ты свой рапорт порви…
Но матрос уже выскочил из кубрика.
«Кипяток!» — подумал о нем мичман.
…Кто-то постучал в дверь. Марков встал. Перед ним появился матрос Егоров.
— Разрешите, товарищ командир?
— Ну-ну, заходите, — капитан 3-го ранга закрыл дверь, усадил матроса в кресло, рядом с собой. Глядя на матроса, спросил: — Как дальше жить будем?
Матрос смутился:
— Море, оно, конечно, горластое…
— Я не об этом, — Марков взял со стола лист бумаги, подержал его в руках. — Вот отчет пишу о дозоре и о том, как бы «обнаружили» подводную лодку. Что мне написать комбригу, не подскажете?
На лице матроса появились белые пятна.
— Я уже все доложил вам, товарищ командир. Не могу выдумывать, не могу и отрицать…
— Была, значит, чужая лодка? — перебил Егорова Марков.
— Я уже все доложил вам, товарищ командир, — глухо повторил матрос и тут же встал: — Разрешите выйти?
— Куда?
— В кубрик…
— А зачем вы пришли? — голос командира дрогнул, и Егоров понял, что Марков обиделся. Он вынул из кармана брюк вдвое свернутый лист бумаги и протянул его командиру.
— Тут все написано. Я прошу списать меня с корабля. И как можно скорее. Я не хочу, не желаю плавать на «Алмазе»!
Марков взял докладную, прочел. Однако там была указана другая причина, почему матрос решил уйти на берег.
«Специальность акустика я не люблю, никак не могу научиться по звукам определять надводные и подводные цели, поэтому прошу списать меня на берег».
«Ишь ты, благодетель, — усмехнулся в душе Марков. — Меня, что ли, щадит?..»
Егоров горько усмехнулся:
— Вы — командир, и я не желаю, чтобы вас упрекали… — Он умолк, косо посмотрел на капитана 3-го ранга. Тот курил, глядя куда-то в сторону иллюминатора, и, казалось, думал о чем-то своем. Смутила его не докладная — он хотел, чтобы матрос ушел с «Алмаза» то ли на берег, то ли на другой корабль, а себе подобрать «цепкого» акустика. Смутило Маркова другое — от него бежит матрос. Куда-нибудь, только бы уйти с «Алмаза».
— Ты, Егоров, садись, чего стоять? — миролюбиво сказал командир, перейдя на «ты». — Я, разумеется, рад буду списать тебя на берег, но кое о чем надо нам поговорить. Только ты, пожалуйста, не обижайся…
Маркову не хотелось заигрывать с матросом, это не в его духе, но и не желал он выглядеть в глазах Егорова этаким простачком, с которым можно быть на одной ноге. Для него никогда не существовало людей идеальных, он считал, что, как бы ни был талантлив командир, он тоже может ошибиться. С людьми Марков всегда был прям, категоричен и, что еще очень важно — никогда не лукавил. Не лукавил он и теперь, когда прочел докладную матроса. И все же в душе Маркова шевельнулось недоброе чувство — матрос бежит от него.
— Послушай, Егоров, а я могу поступить с тобой иначе, — вдруг сказал капитан 3-го ранга. Он сделал паузу, посмотрел на матроса. Егоров молчал, крепко сжав губы. — О тебе я напишу твоему отцу, капитану первого ранга Егорову. Он сам плавал на кораблях. Правильно поймет мою тревогу. Я не думаю, что он погладит тебя по головке. У меня тоже есть сын, но если бы мне написали, что он на корабле валяет дурака, я бы ему этого не простил. Чего усмехаешься, Егоров? Конечно, с твоим отцом говорить нелегко. Но мне, командиру, он поверит. И я не побоюсь написать ему все как есть…
Матрос Егоров глухо, но твердо сказал:
— Мой отец далеко… Вам к нему не добраться…
На палубе кто-то пробежал, тяжелый топот сапог стих где-то у трапа.
— Я доберусь, — возразил Марков. — Вот зайду вечерком в штаб и позвоню твоему отцу. Я не постесняюсь это сделать, потому что твоя судьба ему небезразлична. Нет, Егоров, судьба сына для любого отца небезразлична. И ты, пожалуйста, не думай, что я пугаю тебя.
На лице матроса вспыхнула злая, надменная усмешка. Он глухо выдавил:
— Мой отец далеко… — И, пристально взглянув на командира, спросил: — А ваш отец где?
— Мой в океане… Он погиб вместе со своим кораблем.
— Вот-вот, в океане, — вздохнул матрос. — Мы с вами крестники.
— Я что-то вас не понимаю.
— У меня нет отца, — глухо повторил матрос. — Он, как и ваш, погиб в море.
Марков вскочил со стула:
— Как? А капитан первого ранга Егоров?
— Он не родной мне отец. Отчим. Только я не хочу, чтобы об этом узнал весь корабль. Я вас очень прошу…
— Да, да… Я никому ни слова… — заверил Марков.
Матрос продолжил:
— Мой отец был рыбаком. Он плавал на траулере старшим помощником капитана. Мне было семь лет, когда он умер… Я всю ночь с мамой сидел у его постели. Он умер на моих глазах…
— А что случилось?
— Беда случилась, — голос у Егорова звучал как туго натянутая струна, то и дело прерывался. — Траулер ловил рыбу у мыса. Ночью дело было. Выбрали трал, а в нем оказалась мина. Перед этим море сильно штормило, ее, видно, где-то сорвало с минрепа. Она попала в трал. Ну, и взорвалась на палубе. Отец стоял на капитанском мостике, и его ранило в голову. Трое суток не приходил в сознание, а потом очнулся… Он держал мою руку и говорил, чтобы я не обижал мать и чтобы помнил о нем… Я тогда плакал. Ну а потом мы похоронили его. Долго жили в Мурманске. Там мама и познакомилась с Михаилом Григорьевичем Егоровым, стала его женой. Может, он и хороший человек, но я его не люблю. Я люблю своего отца и никогда его не забуду. Никогда!.. А капитану первого ранга Егорову жалуйтесь. Мне все равно.
— Зачем же так? — удивился Марков. — Ты же носишь его фамилию. И потом, Егоров — герой войны. Я слышал о том, что он храбро воевал.
Матрос усмехнулся:
— Он герой, да? Вы что-то путаете… Он бы мне рассказал. Нет, мой отчим не герой. Отец был смелым, решительным и погиб как герой. Капитан траулера рассказывал, что, даже раненный, он спасал людей и судно, а о себе не думал… — голос у матроса дрогнул, он прикрыл ладонью лицо, командир не видел, как из глаз выкатилась предательская слеза.
— Ты извини, — у Маркова перехватило горло. — Я об этом не знал. Извини…
Командир и акустик помолчали. Потом матрос поднялся:
— Разрешите идти?
— Иди, Егоров. Потом…
Матрос шагнул к двери, но тут же вернулся:
— Я забыл свою докладную.
— Возьми. Я не возражаю.
Марков, оставшись один, присел в кресло. Он почувствовал, как сжало сердце, но боль тут же утихла. Дорожка к сердцу матроса… Как-то неожиданно нашел ее Марков. Он еще не знал, как поступит с просьбой матроса списать его на берег, но в одном был уверен — Егоров открыл ему свою душу, доверился. А доверие многое значит…
— Ты здесь? — В дверях стоял замполит Румянцев. — Как дела?
— Все по-старому, — сердито отозвался Марков. — Как там, в политотделе?
— Нас приглашают туда к пяти часам вечера, — сказал замполит. — По вопросу торжественного ритуала. Адмиралу очень это пришлось по душе. Он хочет, чтобы мы поделились своим опытом на совещании партактива. Пойдешь?
— Чего спрашиваешь, сам же знаешь, что пойду, — проворчал Марков.
— Ну а что решил с матросом?
— А что решать? — воскликнул Марков. — Будет служить на «Алмазе». Ну а подводная лодка… — Капитан 3-го ранга встал. — Не все мне ясно с этой лодкой.
«Странно, вчера кричал на Егорова, а сейчас — будет служить на корабле», — подумал замполит, но решил поговорить об этом с командиром после партактива.