Александр Золототрубов – След торпеды (страница 26)

Кажется, я заболтался. Не сердись, батя, что пишу редко. Сам понимаешь: все в морях да в морях. Но я обещаю тебе писать чаще. Да, а как там наши соседи — Марфа да Зоя? Кланяйся им… Я вот тебе пишу, а ребята давно ждут меня на причале. Ох и даст мне взбучку капитан! Бегу, отец. Целую!»

Аким спрятал письмо в карман пиджака и вышел на верхнюю палубу. Холодное, зыбкое море глухо стонало у берега.

На душе у Акима зябко. Ему не хотелось оставаться на судне. И, сам не зная отчего, он поглядел в сторону капитанской каюты, и вдруг… Кто это стоит у трапа? Стоит неподвижно, не шелохнется, и пристально глядит в его сторону. Но стоило Акиму хорошенько присмотреться, как он узнал капитана. Петр Кузьмич сказал ему, что ушел отдыхать, а сам на палубе. Неужели хочет своим присутствием облегчить его страдания? «Нет, я тебе, дорогой капитан, не мальчишка, чтоб меня услаждать», — злобно подумал Аким.

Петр Кузьмич кашлянул, загасил папиросу и стал спускаться по трапу. Трап скрипел, картавили и капитанские сапоги. Спускался он по трапу медленно, словно размышлял о чем-то. Остановился у надстройки, закурил и уж потом подошел к Рубцову.

— Я так и знал, что вы не спите, — сказал он не то с упреком, не то с сожалением. — Мне тоже не спится…

«Какое вам дело до меня? — едва не сказал вслух Аким. — Пришли с моря, выгрузили рыбешку, заправились и снова на промысел. А мне что делать? Один я остался. Жена умерла, сын утонул… Один-единственный сын, моя радость и надежда… Эх, капитан, да разве тебе это понять?..» И Аким пробурчал:

— Шли бы отдыхать. Скоро опять в море…

Петр Кузьмич в его голосе уловил огорчение, но виду не подал.

— Такая штука, Аким Петрович, — заговорил Петр Кузьмич, попыхивая папиросой. — В войну я товарища потерял. Умер на моих руках. Он очень просил съездить к его матери и поведать ей правду, как он погиб. А погиб парень, скажу вам, геройски. Мог бы и не идти в атаку, ранен был в плечо, а вот пошел. Осколком снаряда его срезало. После войны выкроил я время и поехал в далекий кубанский хутор, неподалеку от Краснодара. Мать его, Фекла Терентьевна, встретила меня как дорогого человека. Не знала куда посадить. Рассказал я все про ее сына. Она выслушала меня, а потом как бы в раздумье молвила: «Угасло мое солнышко. И нет теперь мне покоя в жизни». Сына своего солнышком называла и не ошиблась — в бою он лучом вспыхнул и угас. Долго я переписывался с ней. Она приглашала меня в гости к себе, а я все в морях. А тут сама ко мне приехала. Седая, совсем старенькая. Хочет, чтобы сводил ее на могилу сына.

«Вот и она сына потеряла», — почему-то подумал Аким, а сам спросил:

— Ну и как вы?

— Просил начальника порта задержаться у причала еще на денек. Он не разрешил.

— Черствая у него душа! — чертыхнулся Аким.

— Не в этом дело, — спокойно возразил капитан. — Есть у начальника порта и душа, и сердце, сам воевал на боевых кораблях. Беда в другом: мы и так задержались в порту. Давно пора шлепать за рыбой.

— Значит, уйдете?

— Разумеется.

— А мать погибшего моряка?

Капитан сказал, что хотя он и был занят по горло, однако время выкроил и съездил с ней на могилу ее сына. Ему было тяжко видеть, как старушка припала на колени, поцеловала холодную надгробную плиту, потом набрала в платок земли с могилы сына. Сказала, что повезет в родные края, а то ей сюда больше не приехать. Пора и самой уже на покой.

— Сколько ей?

— Восьмой десяток добивает.

— А ее сыну сколько было?

— Двадцать шесть.

— Ровесник моему Петру, — глухо обронил Аким. — Она хоть щепотку земли взяла с могилы сына, а у меня и этого нет.

— Каждый человек родится для какого-то дела, и умирает он за это самое дело. У вашего сына тоже было большое дело, а вот погиб он глупо…

— Хватит, капитан! — грубо прервал его Аким. — Я больше на судне не останусь. Я уйду.

— В ночь?

— А у меня теперь вся жизнь — ночь, — усмехнулся Аким. — Соберу чемодан и — домой. Не могу тут быть. Петька стоит перед глазами.

В других условиях Петр Кузьмич и свез бы гостя к себе домой, усадил бы за стол, налил стопочку коньяка и выложил бы ему все, что думал о его сыне. Давно, очень давно капитан не встречал таких штурманов, каким был Петр Рубцов. Но отцу не следовало говорить всего, потому что и вовсе обидится. Да и что говорить, когда Рубцова нет в живых, тело его не нашли, видно, затерялось где-то в камнях. Однако Аким не уходил и чего-то ждал. И это ожидание как-то тяготило капитана. Он тоже не мог уйти и тоже ждал. Наконец выдавил из себя:

— Значит, уезжаете?

— Да, — глухо отозвался Аким. — И немедленно. Прощайте. — Он подал капитану руку, повернулся и зашагал в каюту за чемоданом.

«Ну что ж, мил человек, давай, уезжай, может, тебе будет легче», — подумал капитан и, смяв пальцами давно угасший окурок, поплелся в каюту.

Аким в ту ночь так и не уехал. Хотелось еще побыть на судне, где сын сделал последние шаги. До глубокой ночи он не спал, потом вышел на верхнюю палубу. Над бухтой холодно мерцали звезды. Было зябко и сыро. Мысль о том, что никогда теперь он не увидит сына, не услышит его голоса, больно полоснула по уставшему сердцу.

9

Человек, который должен был прийти к Коршуну с того берега, имел кличку Серый. Об этом капитану 1-го ранга Егорову стало известно от генерала, когда вчера докладывал ему о ходе операции. Он высказал мысль, что за Коршуном может прийти подводная лодка, и ждал, что генерал возразит ему, однако тот согласно кивнул головой: «Да, возможен и этот вариант. Давайте думать, как обезвредить пришельца к Коршуну. Кличка у него Серый. Но кто он и какое у него задание, нам пока неизвестно».

Егоров вновь и вновь перебирал в памяти события последних дней. Вполне очевидно, что вот-вот к Коршуну придут с того берега. Но где Серый попытается прорваться через границу? Конечно же скорее всего на участке заставы Павла Маркова, она ближе других к морю. «Вот что, — решил Егоров, — надо переговорить с начальником пограничного отряда Радченко, что там у него…» А через час, когда над городом спустилась ночь, Егоров уже говорил с полковником. Иван Андреевич Радченко доложил, что на участке пока тихо, но есть сведения, что ожидаются «гости». Погода хотя и дождливая, но дозоры усилены, выставлены секреты. Как только будет замечено нарушение участка границы, он сразу же выедет на заставу к майору Маркову. Что касается контакта с моряками, то еще недавно был он у капитана 1-го ранга Громова, так что тот в курсе дела. Выслушав, Егоров одобрил действия начальника отряда, предупредив его сразу же дать сигнал о появлении нарушителя.

Положив трубку, Егоров подумал о комбриге. Громова он знал давно, еще когда тот лейтенантом прибыл служить на сторожевой корабль «Бриз», которым Егоров тогда командовал. При первом же знакомстве, когда речь зашла о том, как «важно скорее научиться смотреть в глаза океану», лейтенант заявил: «По натуре я не романтик. А вы, видно, жить без моря не можете. Угадал?» Его слова хотя и задели Егорова, но он почему-то улыбнулся и сказал беззлобно: «Да, я не могу жить без моря, потому что романтик. Корабли рождаются не для того, чтобы стоять у причалов. И тот, в ком живет море, не может быть к нему равнодушным».

Прошли годы, и Егоров понял: Громов никогда не был равнодушен к морю, вся его служба и все дела были тому порукой. Командуя сторожевым кораблем, он не раз уходил в дозор, и всегда на охраняемом им участке морской границы порядок. Был даже случай, когда экипаж Громова сразу задержал троих диверсантов, пытавшихся проскочить через морскую границу.

«Надо бы сказать, чтобы послал в дозор Маркова, — подумал капитан 1-го ранга Егоров. — У этого офицера острые глаза и крепкая рука».

Но тут его мысли перескочили на Тарасова. Как он там? Что-то нет от него доклада. Может, осложнилась обстановка? Только бы не выдал себя Коршуну. И еще надо предупредить Тарасова, что к Коршуну вот-вот придет с чужого берега агент по кличке Серый…

У двери появился майор Игнатов с папкой. Он вручил Егорову донесение от Тарасова. Сказал с улыбкой:

— Насчет субмарины вы оказались правы…

Егоров читал донесение, ощущая в душе тревогу. Тарасов сообщал, что за объектом продолжает наблюдение. Коршун стал осторожным, дважды ночью ходил на катере на остров. В последнее время неразлучен с Леной Ковшовой, радисткой судна. «Полагаю, что у него есть связь с подводной лодкой», — ставил точку Тарасов.

— Так, так, — Егоров закурил. — Могу вас поздравить. Ваш Тарасов, кажется, превзошел себя.

— У него есть чутье, товарищ капитан первого ранга. Сам он служил на Севере, плавал на кораблях. Там ему знаком каждый камень, каждая бухточка.

Егоров озабоченно поджал полные губы, прошелся по кабинету и загляделся в окно. Дождь прошел, тучи уплыли куда-то на запад. Небо прояснилось, заголубело. А какая сейчас погода на Севере? Небось туманы стоят. Потом обернулся к майору, спросил:

— Может, лодка вовсе и не чужая?

Игнатов доложил, что полчаса назад он выяснил в штабе Военно-Морского Флота: наших подводных лодок в том районе не было, да и не могло быть, поскольку район плавания весьма опасный, даже в войну и то мало кто из наших командиров рисковал.

— Выходит, чья-то субмарина соизволила явиться к нашим берегам? — усмехнулся капитан 1-го ранга.