Александр Золотько – Игра втемную (страница 76)
– Но ваши неприятности кончились, и вы даже стали кандидатом в члены КПСС. Почти сразу же после смерти Брежнева. Вы действительно полагаете, что это случайность? В веселый период андроповской борьбы за дисциплину и порядок особый отдел проморгал, как политически незрелый мальчишка лезет в святая святых – партию? А потом этот же особый отдел не возражал против вашего служебного роста. Вы ведь стали заместителем командира взвода и сержантом? А ведь по тем временам это почти гарантия карьеры на гражданке. Вам ведь перед дембелем делали разные предложения?
Михаил действительно внимательно познакомился с моим личным делом. За месяц до демобилизации на меня просто посыпались привлекательные варианты. Комсорг батальона вызвал меня и предложил готовить документы в высшую школу ЦК ВЛКСМ, врач батальона предложил мне оставаться старшиной санчасти, а… действительно. Я потом часто думал об этом, но как-то не мог найти правильного ответа. Каким образом наш новый особист, майор Чупин, вдруг решился предложить мне, неблагонадежному, поступать в высшую школу КГБ? Когда он мне это сказал, я офонарел до такой степени, что только и смог поинтересоваться у него, в курсе ли майор Чупин о моих взаимоотношениях со своим предшественником.
– Знаю, – ответил мне тогда майор, – я знакомился с твоим делом. Но ты же не виноват?
– Но вы опять отказались от сотрудничества с КГБ.
– Очень хотелось домой, а в случае поступления в школу КГБ я бы еще минимум на четыре года загремел бы в казарму. И меня за это вздрючили. Особый отдел передал на меня в штаб группы войск материалы о неуставных отношениях, и с меня срезали лычки. Конец карьере.
– Серьезно? – скептически спросил Михаил. – А как же ваша партийная деятельность? Вам тогда не показалось странным, что наказание прошло только по служебной линии и совершенно не коснулось вашей партийной биографии? Вам даже замечания не сделали.
– Я не совсем понимаю, к чему именно вы ведете.
– К чему? Вы очень компанейский человек, и к вам неизбежно потянутся окружающие. Почему вы не вспомнили сейчас или не произнесли вслух того, что ваша журналистская карьера началась в армии? А ведь вас тогда прикрыла именно журналистка. По совместительству, правда, сотрудник КГБ. Я очень тщательно готовился к сегодняшнему разговору и с большим интересом узнал о том, о чем не догадывался даже за все время работы в нашей конторе. Если хотите, я обрисую все, что с вами происходило в те дни, в несколько другом ракурсе, ну и на фоне общей политической обстановки того времени.
И Михаил обрисовал. Я слушал и в душу закрадывалась дурацкая жалость к самому себе и еще тысячам мальчишек, которые так или иначе попали в эту историю и потом жили, полагая, что жизнь они свою строят только своими руками. Очень хотелось думать, что Михаил говорит неправду, но другого варианта не было. Все слишком хорошо сходилось. И все слишком тщательно было между собой связано.
Тогда, в восемьдесят первом, когда в Польше происходила революция, результаты которой стали очевидны для всех гораздо позже, на самом верху возникло понимание того, что система социализма рухнет, как только какая-нибудь соцстрана свою политическую ориентацию изменит. Время танков в Европе прошло. Наступало время более тонких методов и непрямых способов воздействия. Начался отбор будущих кадров, подготовка смены, способной работать в изменившихся условиях, другими методами. Тех, кого удавалось завербовать, вербовали. Некоторых направляли на учебу, а некоторых использовали в качестве информаторов. Но одновременно с этими традиционными способами было принято решение использовать людей не прямо. К выбранному и тщательно проверенному кандидату прикрепляли постоянного наблюдателя. Кандидат – обычно человек, отказавшийся сотрудничать – жил обычной жизнью, заводил знакомства, менял места работы, женился. И делился своими проблемами и чаяниями с достаточно близким человеком, наблюдателем. И все, кто попадал в поле зрения наблюдателя, тщательно просеивались с точки зрения перспективности использования. И их использовали, прямо или косвенно, вербуя или просто наблюдая и отслеживая.
Я жил, общался с людьми и совершенно не думал о том, что являюсь разносчиком болезни. И не предполагал, что меня подталкивают и направляют. Очень тонко и очень тщательно. Четырнадцать лет. А ведь я очень много знал о своих знакомых. И действительно многое из того, что я знал, могло быть использовано против моих знакомых. Или для того, чтобы найти к ним подход. Я сидел посреди болота и крякал, ко мне слетались утки, а их отстреливали. Стоп. Я даже это вслух сказал. Михаил прервал свой рассказ и вопросительно уставился на меня.
Стоп, стоп, стоп. Я не сразу сообразил, что из тех, кто точно работает на спецслужбы из моего окружения, ни один не подходит на роль наблюдателя. Парамонова, по-видимому, завербовали еще в армии, но он слишком далеко жил от меня и мы просто не могли общаться настолько интенсивно, насколько это нужно наблюдателю. Я вообще не знал адреса Парамонова. Если бы Юрка Швец не сообщил мне тогда московский телефон Парамонова, я бы просто не смог позвонить… Не может быть. Не может быть, чтобы еще и Швец. Независимый и чудаковатый Юрка Швец.
– Вы специально мне сейчас дали понять, кто именно мой… куратор?
– А я его не знаю. После развала Союза и раздела спецслужб ваш куратор стал работать на Украину.
– А как же тогда объяснить, что и Парамонов?..
– Все очень просто. С вами работали и со стороны Украины, и России.
– А у вас тут обстановка почти спартанская, – констатировал Монстр, осмотрев кабинет Виктора Николаевича. – Но кресло удобное.
Виктор Николаевич развел руками.
– Зато ничто не мешает работать. Могу предложить вам кофе. Специально заварил к вашему приезду. К сожалению, без коньяка.
Монстр удовлетворенно улыбнулся и открыл свой портфель:
– Приблизительно так я себе все и представлял. Зная вас как человека трезвого во всех отношениях, я предположил, что кофе у вас будет, вы не можете не знать о моем пристрастии к этом напитку, но коньяка не будет. Не станете же вы ради такой мелочи гонять своих людей. Тем более, что они у вас сейчас очень заняты. Кофе с коньяком у нас будет в складчину. Не возражаете?
– Я от коньяка воздержусь, а вы не стесняйтесь. Надеюсь, кофе устроит и такого специалиста, как вы,
Монстр открутил пробку на бутылке, принюхался и закрыл глаза, демонстрируя наслаждение.
– Вы очень много теряете, Виктор Николаевич.
– Вся наша жизнь – сплошные потери. Приходится с этим мириться. Тут уж ничего не поделаешь.
– Действительно, ничего не поделаешь, – Монстр отлил немного из бутылки в кофе и, осторожно подняв чашечку, понюхал.
– Да. Должен констатировать, да. Это кофе! Такой аромат нужно вдыхать трепетно и с наслаждением. Я даже не стану у вас спрашивать рецепт. Просто разрешите мне иногда приезжать к вам на чашечку кофе, И если кто-нибудь заинтересуется моими визитами, ему можно будет просто дать попробовать этого кофе, И он все поймет.
Виктор Николаевич церемонно склонил голову и сел в кресло рядом с Монстром.
– Вы как человек деловой и занятой, наверняка, сейчас думаете – зачем этот музейный экспонат вломился почти в полночь к вам в кабинет, – отпив кофе, сказал Монстр. – Ведь не кофе же с коньяком пить. И не в поисках же собутыльника. Хотя, среди отечественных политиков пристрастие к горячительному становится весьма и весьма модным. И вы знаете почему?
– Почему?
– А иначе трудно объяснить, каким образом у нас принимаются решения. На трезвую голову, знаете ли, такое не придумаешь. Это нужно быть очень большим мерзавцем, чтоб на трезвую голову такое проделывать с людьми. А вот по пьянке – милое дело. И даже эти несчастные люди все поймут правильно. Согласны?
– Мне трудно об этом судить, поскольку я не пью, то очень легко могу попасть в категорию больших мерзавцев.
Монстр кивнул и глотнул кофе:
– Отлично сказано. Как-то мы с вами давно не общались напрямую. Очень жаль. Сейчас так трудно одновременно встретить умного и порядочного человека. Почему?
– Ну, наверное, они занимаются разными делами. Порядочные – своими, а умные – своими.
– Так вы полагаете, что умный человек не может быть порядочным?
– Может, только если он действительно умный, то спрячет свою порядочность подальше. Иначе все заподозрят его либо в глупости, либо в очень большой хитрости,
– Согласен, – сказал Монстр и допил кофе. – Но особенно странно и нелепо выглядит тот, кто, прожив жизнью умного человека, вдруг в один прекрасный день вспомнит о своей совести и начнет по этому поводу суетиться,
– А вдруг это он так поступает, чтобы добиться чего-то очень важного? – спросил Виктор Николаевич.
– Именно так все поначалу и подумают. А потом все равно разберутся и на таком человеке просто будет поставлен крест.
– Вы имеете в виду кого-нибудь персонально или говорите об обобщенной модели?
– И о том, и о другом. Я, например, знал Александра Павловича очень давно. И он производил на меня впечатление очень умного человека.
– На меня тоже.
– Ну вот видите! И вдруг в самое горячее время он берет отпуск по состоянию здоровья. Разве можно такое понять? Тут возможно только одно из двух – либо Александр Павлович перестал понимать всю важность происходящего, либо он действительно серьезно заболел. В обоих этих случаях он не может выполнять свои прямые обязанности. Как вы полагаете?