Александр Золотько – Игра втемную (страница 49)
Александр Павлович медленно скомкал исписанный лист, достал зажигалку. Медленно, будто во сне, он положил бумагу в пепельницу и поднес огонь. Пока бумага не прогорела, он не отрываясь смотрел на огонь.
То, что Монстр его использовал, Александр Павлович знал всегда. Но в последнее время все чаще и чаще Александр Павлович ощущал, что его используют «втемную», а если даже Монстр и разъяснял цели, то Александр Павлович в эти разъяснения не особенно верил. Тем более, что слишком часто в последнее время Монстр демонстрировал свою высокую информированность в таких вопросах, в которых раньше полностью полагался на консультации Александра Павловича.
Оставаясь руководителем мощной организации и профессионалом высокого класса, Александр Павлович ощущал себя просто исполнителем, пешкой в чужой игре. И это его не устраивало. Вступив в противоборство с Виктором Николаевичем, Александр Павлович поначалу был уверен в своих действиях, но постепенно эта уверенность исчезала. Как и всякий профессионал, он верил в интуицию. А интуиция подсказывала, что в этом противоборстве он все чаще и чаще становился прикрытием для Монстра. А когда он это осознал, сразу же возникло желание разобраться в сложившейся ситуации с точки зрения стороннего наблюдателя. Раньше Александр Павлович очень часто использовал этот способ, отбрасывая подробности для того, чтобы понять, как это выглядит в целом. Этот метод приносил свои положительные результаты почти всегда. На сей раз полученная картина испугала Александра Павловича.
Все выглядело так, будто именно он саботировал операции в Чечне. Майор Тупчинский получил указания лично от него, и от него же, официально, исходила идея проведения войсковой операции по уничтожению Чеченского центра. И это его люди проводили захват и эвакуацию научного персонала. Именно он, Александр Павлович, отдал распоряжение о наблюдении за людьми Виктора Николаевича. Кстати, настораживала и реакция Виктора Николаевича на все происходящее. Он выглядел слишком спокойным, слишком уверенным. И что самое подозрительное, ни разу вслух не усомнился в правильности решений Александра Павловича. Кроме того разговора о цели работы.
Александр Павлович сам заварил себе кофе. Очень крепкий, какой привык пить еще со времен работы на Востоке. Кофе взбодрил его, но не внес ясности в мысли. Все указывало на то, что подготовка «Шока» подходит к концу. Как бы ни складывались дела в дальнейшем, процесс необратим. Монстр получил в свое распоряжение две сотни кодированных исполнителей и теперь сможет провести акцию устранения практически в любом масштабе. А Александр Павлович и его люди превращались в свидетелей и балласт. Любое расследование немедленно укажет на Александра Павловича. А оправдаться ему не дадут ни в коем случае. Инфаркт. Или инсульт.
Сразу же возникла мысль о защите, но все складывалось так, что надежда выжить в этих условиях выглядела достаточно призрачной. Оставался шанс, но очень маленький, а с недавних пор Александр Павлович сделал его еще меньше. Но этот шанс был последним. Александр Павлович допил кофе, вернулся к письменному столу и набрал номер:
– Виктор Николаевич? Извините, что так рано вас беспокою. Нам нужно поговорить.
С Сережей Долженко мы встретились у входа в следственный изолятор. Когда я позвонил ему утром, я сказал, что мое предложение о посещении камеры смертников остается в силе, Долженко был скептичен и недоверчив, что, собственно, свидетельствовало о знании проблем исправительных заведений. Если журналисту приходила в голову блестящая мысль посетить кого-либо из осужденных прямо в камере, то ему для начала нужно было встретиться с судьей, который вел это дело. Если судья не возражал, то следующим был визит к председателю областного суда. С момента вынесения приговора и до отправки документов в Верховный суд решения о свиданиях принимал суд областной, после отправки – только Верховный. Документы Брыкалова по какой-то причине были все еще в канцелярии областного суда, так что в этом мне повезло. Вторым, очень существенным, элементом моего везения оказалось то, что ЦОС, несмотря на обычное нежелание сотрудничать, неожиданно оперативно обеспечил мне свидание с начальником Управления исполнения наказаний областной милиции. И что самое потрясающее, генерал, приняв меня, ровно через пять минут разговора поднял трубку и самолично переговорил с начальником СИЗО. В народе это заведение именуют гостиницей «Белый лебедь». К вечеру я уже имел на руках письмо, подписанное начальником УИН и председателем областного суда. В пятницу утром меня в собственном кабинете принял начальник СИЗО и назначил время посещения на понедельник. В понедельник мы и встретились с Долженко возле пропускника.
Тысячи раз проезжал я мимо этого серого здания, построенного еще по приказу Екатерины Великой, и никогда особенно не вглядывался в подробности его архитектуры – стены как стены. Только вблизи становится понятно, что стены эти не только мешают покинуть «гостиницу», но и достаточно эффективно могут противостоять попыткам вторжения. Во всяком случае, амбразура возле въездных ворот недвусмысленно контролировала единственный подъезд к зданию. Начальник тюрьмы задерживался, и мы могли минут двадцать наблюдать за передвижениями на пропускнике. Как воплощение демократических перемен и общей гуманизации общества, на окне, за двойной решеткой, висело объявление о порядке передачи родственниками телевизоров для осужденных. Сразу становилось понятно, что во времена Екатерины подобный гуманизм к падшим был просто немыслим.
Слава Богу, что со мной был Сережа, а не, скажем, Горыныч. Или, еще чего доброго, Носалевич. Там, где Долженко спокойно поддерживал разговор, эта парочка устроила бы концерт с истерикой для одного зрителя. И тут прибыл полковник. Для начала он пригласил нас в кабинет, и, пока мы беседовали под всполохи фотовспышки, в кабинете собиралась группа посещения. Это раньше я думал, что можно посидеть в камере один на один с убийцей и посудачить о видах на будущее. Ничего подобного. Помимо меня и фотографа в путешествие по помещениям СИЗО отправился зам. начальника по воспитательной работе и пара внушающих доверие ребят в камуфляжных костюмах, с резиновыми дубинками на поясе. Человек бывалый рассказывал мне, что такие вот ребята в случае каких-либо заварушек надевают черные маски с прорезями и дубинками наводят во взбунтовавшихся камерах законность и порядок.
Первое, что бросилось в глаза, – двери. Обилие закрывающихся на массивные замки проемов. Замки щелкали, пропуская нас, и захлопывались у нас за спиной. Жуткое чувство, хоть и понимаешь, что пришел лишь на время, но каждая дверь словно отрезает тебя от всего окружающего мира. Щелк – и между тобой и обычной жизнью оказалось еще несколько сот километров. И воздух. Воздух совершенно неподвижный. Нет, не душно совершенно, но впечатление такое, что этим же воздухом дышали и двести лет назад. Я не очень впечатлителен, но тут был готов поклясться, что весь ужас, вся злость, все слезы за двести лет впитались в стены и пол здания. Было жарко, но внутренняя дрожь, появившаяся после щелчка первого замка, не отпускала. Не сразу я нашел определение для внутренней атмосферы. В течение первых десяти минут я понял, что в Уголовном кодексе отсутствует очень важная форма наказания – экскурсия по тюрьме. Можно гарантировать, что часовая прогулка по этим коридорам подействовала бы на некоторых молодых подонков куда как эффективней, чем двадцать четыре часа беспрерывных лекций.
Полковник охотно пояснял все, что мы недопонимали. Единственно, в чем он сам сразу и решительно отказал, – в посещении бывшей расстрельной камеры. Была такая здесь до пятьдесят шестого года. С тех пор, если верить начальнику СИЗО, ее никогда не открывали. Просто проклятая комната в старинном замке с привидениями. Кстати, о привидениях. Неожиданно откуда-то сбоку, из-за какой-то очередной двери выглянула ведьма. От неожиданности я вздрогнул, а Сережа не успел щелкнуть фотоаппаратом. Маленького роста, сморщенная женщина неопределенного возраста в мятом мундире проскочила мимо нас, застегиваясь на ходу. Наверное, она работала в женском отделении, но выглядела, словно персонаж из жуткой сказки. Ее полубезумное хихиканье долго еще звучало у меня в ушах.
Отделение смертников. Мы прибыли, полукругом расположились возле двери камеры. Один из камуфлированных открыл окно для раздачи пищи. «Руки!»– к своему стыду, я не знал, что последует после этого. Не успел отреагировать и фотограф. Брыкалов, повернувшись спиной к двери, просунул руки в «кормушку» и на них тут же защелкнули наручники. «Снимай!» – выдохнул я, Долженко вскинул фотоаппарат, но руки уже исчезли. Это был кадр. Ради него одного можно было сюда идти – и мы его проворонили. Все это так ясно причиталось на наших с Долженко лицах, что даже видавший виды полковник понял – прессу надо спасать. «Еще раз покажите руки – надо проверить наручники», – приказал он, и Брыкалов покорно высунул скованные руки в «кормушку» еще раз. Кто-то из официальных лиц легко подергал цепочку, Долженко нажал на спуск.