Александр Змушко – Пробуждение (страница 76)

Интересно, а реальные молитвы тоже попадают в спам?!!!

— Кстати, — улыбнулась она. — Баффи оставь мне. Раз она не может лечить, а научу её кое-чему полезному.

— И чему же? — полюбопытствовал я.

Богиня объяснила.

— Ого! — изумился я. — Сразу два умения!

— Ну, Богиня я или нет, — кокетливо расшаркалась Алинда.

Я хмыкнул.

— Постой-ка, — моё лицо расплылось в улыбке. — А сделай-ка так…

И придвинувшись, я зашептал что-то Богине на ушко.

Алинда рассмеялась.

— Все, что угодно для моего героя.

Наконец, время прощаться пришло.

— Саш… подожди… — тихо попросила меня Богиня.

— Да?

— Ты хоть понимаешь, что можешь действительно умереть?

— Я уже столько времени был готов, хотел умереть. А теперь у меня по крайней мере, есть за что. Моя жизнь ничто по сравнению с этой целью.

— Может быть, — тихо сказала она. — Но даже во имя цели умирать страшно и больно.

Я преклонил колено:

— Оставь это на меня.

Вот и всё…

Алая пиктограмма в виде крохотного флакона с алой жидкостью погасла. Теперь Мирра снова была собой. Я молча смотрел на неё. Странно было понимать, что у этого лица — будто две личности, что взаимно друг друга дополняют… А затем я тряханул головой и вытряс оттуда лишние мысли. Нечего им там болтаться! Всё ведь хорошо, и это та Мирра, которую я любил и люблю — всегда.

— Саш, это снова я, — робко тронула меня за плечо Мирра.

— Фух, — искренне сказал я. — Слава богу, а то знаешь… Мне нравится Алинда, но, всё-таки — общаться с Богами — как-то стрёмно!

— Я тоже испугалась, — призналась девушка.

— Испугалась? Чего?

— Ну, раньше ведь Алинда иногда говорила через меня — но это было совсем недолго. А теперь… теперь я будто исчезла, растворилась, пропала.

— Алинда не причинила бы тебе вреда.

— Да, — улыбнулась она. — Я знаю. Прости, я такая трусиха!

— Ну что, — улыбнулся я ей в ответ. — Идём?

Мирра судорожно кусала губы.

А затем вдруг порывисто ухватила меня за руку:

— Саш, погоди, не уходи… я тут подумала… ты ведь мне обещал!

И, посмотрев в её глаза — я понял, о чём она.

Да, не было места в Алинде, чтобы сделать это — более подходящего, чем этот храм. Храм жизни, любви, бесконечно пронизывающего света — чистого, прощающего, всепроникающего. Воспевающего жизнь и любовь в любом её проявлении.

— Ладно, — улыбнулся я.

Мирра робко переступила ногами и развязала шнурок на шее — платье, тихо зашуршав, упало к её ногам. Она стояла, абсолютно нагая, в золотистом свете падающего солнца, щебете птиц, среди разрухи и красоты древнего храма. Лианы свешивались через дыры в куполе, будто длинные верёвки; фиолетовые ветви шептали что-то в тишине. Пижма и медуница росла через трещины в полу. В её каштановых огоньках солнце зажигало золотые огоньки; розоватая стыдливость кожи, румянец на щеках, маленькие тёмные сосочки — она казалась робкой, испуганной ланью, представшей перед Охотником.

И я молча возложил её на алтарь.

Жертвы Алинде приносятся не так, как другим богам.

Наверняка, ей было не слишком удобно: сучки, веточки, куски коры, камешки и мелкий сор впивался в её атласно-гладкую кожу, в попку и спину, но она молчала. На миг мне показалось, что сама Алинда смотрит на нас с небес — и хотя здесь не было изваяний, но я будто видел её лик, улыбающийся мудрыми и беспечальными глазами.

Мирра тяжело дышала.

Она прикрыла глаза.

— Саш, я…

— Ничего не говори, — попросил я.

А затем вдруг зазвучала музыка.

Деревья что-то шептали, и на нас падала золотая пыль и листья, лилово-синие в свете солнца. В этом было странное волшебство. Странное, забытое очарование — словно мелодия неслышной, неземной музыки, словно поцелуи невидимых богинь… Огромные глаза Мирры, большие, влажные и глубокие — смотрели на меня. Они сверкали, как яркие тёмные звёзды, окаймлённые бархатом чёрных ресниц. Она была прекрасна. Я не говорю о красоте черт; это было нечто неуловимое, необъяснимое сочетание, придающее сияющую силу совершенства, окрашенную едва заметной ноткой диссонанса. Словно далёкая и недоступная богиня горячих звёзд, но в то же время — земная, желанная и прекрасная. От её близости сильно забилось сердце.

Её грудь вздымалась и опадала.

— Скорей, — шепнула Мирра. — Умоляю.

И я послушался её.

Положил руку на её бёдра, лаская и оглаживая их, касаясь своими шероховатыми ладонями этого неземного бархатистого совершенства, замирая от восторга и желания — будто электрический ток от этого касания. А затем Мирра сама выпрямилась, обхватила меня за шею — и привлекла к себе и сама прижалась ко мне. Я слышал стук её сердца и чувствовал трепет тела. Я был немного выше её — но ненамного… и она, вся дрожа и задыхаясь, заглянув мне в глаза своими тёмными звёздами, поцеловала… Я помню её губы цвета мёда и вкуса миндаля.

Казалось, мир взорвался и исчез, растворившись в сиянии.

Я помню лишь потоки света, и бесконечное блаженство, и вкус этих губ.

Её тело трепетало — и всё потеряло всякое значение.

Осталась лишь она и я, и листья, падающие с небес.

Они душистым покрывалом ложились на нас, дразнили и целовали наши щёки, ложились и трепетали у нас на плечах. Запутывались в её волосах, украшая их, словно тиара. И она вся была ароматной и пряной, подобной мускусу и имбирю, и иланг-илангу, и губы её, цвета тёмной бронзы — пылали, как огненные вулканы Пайконга… А тело подобно алому огню. Он сжимал меня, и будоражил, и растворял в себе. И не было слов, и не было в них нужды. Мы возлегли на алтарь, как будто вечная жертва, и приношением был наш огонь, тот огонь, что пылал в нас самих. Мы не были людьми. Мы были словно вечный бог и богиня, воплощение мужского и женского начала, творение и разрушение, любовь и созидание, что вечно пляшут в прекрасном танце жизни.

Танец созидающего и разрушающего огня.

Её тело дрожало и пылало.

А над нами кружились и танцевали синие листья…

Я пил дыхание её уст, словно оно могло напоить меня, и оно пьянило, словно самый чудесный эльфийский нектар. И стук её сердца был подобен бою боевых барабанов, и подобен ударам боевых топоров о щиты, что пронзает их и раскалывает до основания. И эти удары проникали мне в самое сердце. Она лежала на холодном камне, и её укрывало одеяло из листьев и цветов.

А затем я протянул её руку — и мы снова стали рядом.

— Это было… — начала Мирра, и запнулась.

А я приложил палец к её губам.

Понемногу смеркалось, и мы всё ещё гуляли по улицам Эльана. Мы забрели в какой-то малознакомый мне район, где дома были сложены из довольно-таки красивого розового камня, с белыми и зелёными вставками. На флагах был вышит золотой грифон на зелёном поле, зелёный лев на синем и красный поросёнок на золотом. Что это значит — понятия не имею, но наверняка в каком-то гайде объяснялось. Алое солнце уже село, осталось лишь синее, и по улицам ползли густо-фиолетовые тени.

— Ну вот и всё, — стиснула мою руку Мирра, повернулась, обхватила меня за талию, крепко-крепко прижалась и поцеловала в губы — так сильно, будто поставила печать.

А затем отпустила и провела пальцами по моей щеке.

— Ну вот и всё: теперь и у нас был свой первый раз. На этот раз — настоящий. Жаль, что я поторопилась тогда; но сейчас — это было волшебно.