Александр Зиновьев – Русский эксперимент (страница 86)

Подчеркиваю, понятия справедливости и несправедливости суть оценочные понятия. Явления оцениваются в этих понятиях относительно некоторых принятых, признанных, узаконенных норм данного человеческого объединения, а не вообще. Справедливо то, что укладывается в рамки этих норм, и несправедливо то, что выходит за эти рамки. Конечно, сами нормы могут оцениваться как справедливые или несправедливые. Но эти оценки приобретают смысл, когда тот или иной тип общественного устройства изживает себя, и сами его нормы подвергаются критике. Это говорит об относительности самих критериев оценки явлений как справедливых и несправедливых.

Оценочные нормы, как и всякие другие социальные нормы, в реальности осуществляются не механически и не с абсолютной точностью в каждом индивидуальном случае. Эти случаи разнообразны, так что неизбежны и отклонения от норм. А главное — в обществе одновременно действуют другие факторы, в силу которых отклонения от норм оказываются регулярными и неизбежными. Так что нормы справедливости реализуются лишь как тенденции и через массу отклонений. И сами нормы в совокупных условиях общества становятся источником отклонений.

Обществом социальной справедливости называется такое общество, в котором в качестве всеобще значимых приняты и утверждены законодательно не просто какие-то, но вполне определенные нормы, а именно — социальные гарантии и права граждан. Они суть следующие: на оплачиваемую работу, на отдых, на бесплатное медицинское обслуживание, на образование, на жилье, на питание, на личную безопасность, на пенсию по старости и инвалидности. Принципом распределения граждан по местам работы является принцип «От каждого по способности». Принципом распределения создаваемых обществом благ является принцип «Каждому по труду», а в идеале — «Каждому — по потребности». Эти нормы были реализованы в советском обществе. Общество социальной справедливости было построено фактически. Но одно дело — нормы, взятые сами по себе, абстрактно, да еще в идеологически неопределенном виде. И другое дело — их реальное осуществление. Общество социальной справедливости не есть тот земной рай, каким его изображала советская идеология. Ты прочитал тот раздел «Русского эксперимента», в котором я писал о принципах распределения?

Ф: Да. Так что не надо повторять.

П: Соблюдение норм справедливого в социологическом смысле распределения людей по местам работы и жизненных благ не есть устранение социального и материального неравенства. Более того, на этой основе с необходимостью возникают такие отклонения от самих норм, которые сами становятся нормами жизни. И какое-то «равновесие» тут достигается в острой социальной борьбе. Нормы не действуют автоматически. За соблюдение их в каждом индивидуальном случае приходится сражаться.

Ф: А у нас к ним отнеслись как к чему-то такому, что должно было иметь силу само по себе.

П: Возьмем теперь социальные гарантии и права. Право на рабочее место есть право на какое-то место, а не на то, на какое претендует индивид. Оно означало, что рабочих мест в стране создавалось достаточно для всех, в принципе безработицы в западном смысле не было. Аналогично в отношении прочих прав и гарантий. Люди так или иначе имели какое-то жилье — бездомных практически не было. Это право не гарантировало всем отдельные комфортабельные квартиры.

Ф: Но люди так истолковали это право. И стали обращать внимание не столько на то, что шло грандиозное жилищное строительство и миллионы получали комнаты и квартиры бесплатно, сколько на то, что получали не все, получали неодинаково, квартиры уже не отвечали их представлениям о современном комфорте.

П: И так во всем прочем. Как говорил сам Маркс, удовлетворенные потребности рождают новые. Установление норм социальной справедливости на некотором первоначальном уровне не исключило и в принципе не могло исключить явления, которые стали казаться несправедливостью в отношении к тем же самым нормам. И никакое общественное устройство не может устранить этот эффект. Но мало этого. Советское общество в конце брежневского периода стало вступать в стадию, когда именно социальные права и гарантии начали превращаться в препятствие в соревновании советского общества с западным, препятствием в осуществлении маниакальной цели советского руководства и привилегированных слоев догнать Запад. Эти права и гарантии оказались под угрозой их ограничения и даже ликвидации. Так что если бы катастрофа не произошла, все равно предстояла борьба за сохранение их.

Ф: А у нас все воспринимали их как нечто само собой разумеющееся и незыблемое при всех обстоятельствах. Когда громили коммунизм, не думали, что тем самым разрушали именно общество социальной справедливости.

П: Одним словом, нынешние антикоммунисты, выдвигая лозунг общества социальной справедливости, не могут придумать ничего другого в качестве такового, кроме отвергнутого коммунизма. Но тут есть одно «но», если даже допустить, что будет неограниченная возможность для них строить общество социальной справедливости.

Ф: Какое?

П: В современных условиях Россия просто не в состоянии стать обществом социальной справедливости. Она могла сохраниться в этом качестве. Но раз уж она не уберегла его, то на создание чего-то аналогичного в нынешних условиях у нее просто нет сил и времени.

Ф: Выходит, и коммунисты не имеют перспектив?

П: Партии, считающиеся коммунистическими, могут одержать победу на выборах в «парламент», коммунист может стать «президентом». Но этого еще слишком мало, чтобы восстановить общество социальной справедливости.

Ф: Значит, лозунг общества социальной справедливости не может стать лозунгом исторического процесса?

П: Боюсь, что он может стать лишь лозунгом в выборной кампании, причем совсем непонятным массам населения или интерпретируемым в эклектическом духе — как некая смесь буржуазного либерализма и стыдливого социализма.

Ф: Что-то вроде западной социал-демократии.

21 сентября

Ельцин распустил Конгресс Народных Депутатов и Верховный Совет. Последний объявил импичмент Ельцину, т.е. объявил его государственным преступником и отстранил от власти. В присяге в качестве президента приведен вице-президент Руцкой. Руцкой назначил своих людей на должности министров обороны, безопасности и внутренних дел. Началось открытое размежевание сил.

Ф: Теперь никакой компромисс невозможен. Скоро наступит развязка.

П: Какая?

Ф: Думаю, стрельба. В неудачное время ты приехал.

П: А может быть, наоборот? Есть что посмотреть!

Ф: Больше того, что показывают по телевидению и о чем пишут в газетах, все равно не увидишь и не узнаешь.

П: Это верно. Если есть голова на плечах, из российских средств массовой информации можно узнать все, что нужно для понимания сути событий.

Ф: В эти дни в город лучше не соваться. Опасно. И кроме суеты, ничего не увидишь. Сиди дома, пиши книгу. Материалов для нее тут найдешь в изобилии.

П: Судя по сообщениям газет и телевидения, в городе идет довольно заметное брожение. Митинги. Какие-то стычки. Впечатление такое, что люди чувствуют приближение грозы и, как животные, мечутся в панике и беспорядке.

Ф: Именно так и происходит на самом деле.

П: Я все-таки поеду в город. Надо потолкаться среди людей. «Пощупать» события, так сказать, самому.

Философ уехал в деревню, к жене. Вернулся поздно вечером. Писатель весь день провел в городе. Побывал в самых «горячих» местах. То, что он увидел сам, действительно совпадало в общем и целом с тем, что показывали по телевидению и о чем писали в газетах, если отбросить пропагандистски тенденциозную интерпретацию событий. Но зато Писатель остро ощутил то, что нельзя было заметить в сообщениях газет и телевидения: в городе в подавляющей массе шла обычная, можно сказать — нормальная для условий постсоветской России жизнь, абсолютно равнодушная к приближающейся грозе, а предгрозовая тревога вспыхивала незначительными искорками в темной трясине равнодушия. Пожар из этих искорок никак не разгорался. И не столько потому, что ему препятствовали, сколько потому, что гореть было нечему. Писатель рассказал Философу об этом ощущении.

Ф: Для нас это само собой разумеется. Эти очаги пожара создаются искусственно. Никакого яркого пожара не будет. Идет тление. Трясина! Конечно, что-то блеснет и громыхнет на миг. Но тоже без последствий. Все важные события так или иначе произошли. Все коммунистическое дискредитировано, очернено, оплевано. Кто будет его защищать?! Теперь все решает реальная власть, как ты сам превосходно обосновал теоретически. А народ это чувствует. Все предрешено! Я кое-что привез для закуски. А ты, надо думать, весь день не ел ничего. Давай-ка лучше выпьем, закусим и поболтаем по-стариковски!

РУССКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Кризис.Послужив толчком к развязыванию кризиса, горбачевская политика перестройки сама стала главным источником кризиса и его самым сильным проявлением. Начавшись с идеологии и морального состояния общества, кризис углубился до самых его основ, охватив систему власти и управления и социальную организацию населения.

Был нарушен фундаментальный принцип владения. Поощрение форм владения, приближающихся к форме частной собственности, в огромной степени способствовало разрушению коллективистских оснований коммунизма. Нарушилась стабильность социальной структуры населения и механизма ее воспроизводства. Произошла та самая дестабилизация общества, о которой так долго мечтали на Западе. Усилилась сверх меры ненадежность социального положения людей, ослабли гарантии удовлетворения минимальных потребностей. Ослабла заинтересованность массы людей в делах и интимной жизни их деловых коллективов. Произошло ослабление и порою даже разрушение прикрепленности граждан к деловым коллективам, а также ослабление власти коллектива над индивидом. Произошло вопиющее нарушение принципов вознаграждения за труд и распределения жизненных благ.