Александр Зимовец – Смертоцвет (страница 8)

Наконец, грянул последний мощный аккорд, расцвел последний ослепительный букет разноцветных вспышек, и Герман повалился на колени, совершенно обессиленный. В следующее мгновение тишину взорвал шквал аплодисментов. И Герман понял, что звучат они, главным образом, в его честь, хотя у него не было сил даже глаза раскрыть, чтобы взглянуть в лицо восхищенной толпе.

— Ничего особенного, — донесся до него сквозь гомон поздравлений и комплиментов голос Галатеи. — Это ерундовое заклинание и бессмысленная трата магии. Только от совершенно пустого человека можно такого ожидать.

— Совершенно с вами согласен, мадемуазель, — вставил реплику Паскевич. — Бессмысленное мотовство и возмутительное позерство.

— Ну, что вы! — пискнула Ариадна. — Это было чудесно! Герман Сергеевич, что с вами? Вам нехорошо⁈

Уваров, кажется, был согласен скорее с младшей дочерью. Он подошел и покровительственно похлопал Германа по плечу.

— У вас отличный вкус, молодой человек, — произнес он. — Прошу прощения, что не имел возможности пока с вами побеседовать. Вы служите в Корпусе жандармов? Это отличное место для приложения сил истинного патриота.

— Благодарю вас, — Герман поднялся с колен и учтиво поклонился. — Ваша оценка моего вкуса делает мне честь.

— Прелестно, прелестно, — проворковала графиня Уварова, нежно улыбаясь. — А вот этот момент, когда сразу множество вспышек, это было фантастически, настоящей экстаз! Обязательно заезжайте как-нибудь еще к нам, молодой человек!

— В самом деле, — кивнул граф. — Нам будет приятно.

Впрочем, он явно был в меньшем восторге, чем графиня. Однако Герман решил, что, пожалуй, более удачного случая, чтобы поговорить с ним, пожалуй, не представится. Если упустить момент, граф отойдет от него, и потом не носиться же за ним по всему залу. Тем более, вот-вот должен был начаться парадный обед, и мелкого провинциально жандарма, конечно, посадили бы за стол подальше от хозяина.

— Ваше сиятельство, — произнес он. — Я бы как раз хотел узнать ваше мнение по одному делу, я бы сказал, государственному вопросу. Мне, человеку малоопытному в службе, было бы чрезвычайно полезно знать, что вы думаете.

— Хм… — граф нахмурился. — Вообще-то, я на праздниках о государственных делах не беседую… Но раз уж вы нынче герой вечера… дорогая, ты не могла бы побеседовать с княгиней Волконской пару минут? Боюсь, мы тебе наскучим этими бюрократическими разговорами.

Графиня одарила Германа улыбкой и отошла в сторону.

— Видите ли, ваше сиятельство… — начал он, но договорить не успел. На противоположном конце зала раздался отчаянный женский крик, а через секунду к нему присоединился гомон других голосов. Герман с графом переглянулись, а затем оба бросились бежать через зал, в котором тут же началась толкотня и неразбериха. Слуги метались из стороны в сторону, гости испуганно жались к стенам, женщины то и дело поднимали визг.

Оказавшись возле противоположной стены, у входа в коридор, который вел, очевидно, к служебному флигелю, Герман увидел, что возле стены стоит бледная, словно статуя, Галатея, а на полу лежит, содрогаясь в агонии, один из лакеев, широкоплечий и довольно молодой, с реденькими бакенбардами. Из приоткрытого рта у него, среди выступившей пены пробивался знакомый уже зеленый росток с треугольными листьями. А возле сжатой в судороге ладони валялась круглая жестяная коробочка, из которой на пол выкатились несколько мутных белых леденцов.

Глава пятая

Вновь всплывает могильничек

— Это неслыханно… — говорил граф, ерзая в обитом бархатом кресле. — Это… просто чудовищно! В моем собственном доме! И сюда проникла эта гнусь, эта зараза… Я даже не знаю, как это назвать!

— Вы кого-нибудь подозреваете? — спросил Герман.

Они расположились в кабинете графа, на втором этаже. Была уже глубокая ночь, Герман как раз закончил опрашивать гостей вместе с вызванными сотрудниками сыскной полиции. Теперь им позволили разъехаться.

Герман чувствовал себя чудовищно вымотанным. Не так он себе представлял вечер, проведенный в аристократическом семействе. И в то же время, им овладел охотничий азарт, с которым за недолгое время службы успел сродниться. Найти мерзавца. Разгадать, что же произошло. Решить головоломку, сложив все кусочки мозаики на свои места.

— Я… — граф замялся, — но позвольте, среди приглашенных сплошь были люди высшего круга… ну, допустим, были местные чиновники, вот вы, например. Хотя, простите, насколько я знаю, у вас тоже почтенная фамилия. Ваш предок ведь тоже сражался при Маныче, верно?

Герман кивнул.

— Люди из хороших родов тоже время от времени совершают преступления, — сказал он.

— Безусловно, не подумайте только, что я говорю это из снобизма, — ответил граф. — Конечно, совершают. Но здесь преступление именно такого рода… вы ведь понимаете? Это революционная зараза, отвратительный нигилизм, отрицание самых основ. Я ведь уже слышал об этих убийствах, которые происходят.

— В самом деле?

— Ну, конечно. Княжна Трубецкая — близкая подруга моей Галатеи, а эти мерзавцы убили ее горничную, к которой она была очень привязана. Просто чудовищно, бедняжка была безутешна. И про историю, которая вышла у графа Бекасова я тоже слыхал. Высший свет — это как большая деревня, молодой человек.

— Положим, так. Значит, вы полагаете, что это революционеры?

— Разумеется, а кто же еще? Они же убивают исключительно тех, кто отказался от вольной. Наверное, с точки зрения этих вырожденцев отказ от свободы — тяжкий грех, вот они за него и карают этих прекрасных людей. Матвей, мой лакей, тоже ведь был из таких. Я обещал ему волю, если он выполнит одно деликатное поручение. Он же ответил, что предпочтет мне и дальше служить, а вместо вольной возьмет деньги. Да, признаться, деньги он любил, но это грех небольшой. А вот такая преданность заслуживает высшей награды. Награды, а не наказания, понимаете? А эти мерзавцы все извратили… Найдите их, Герман Сергеевич!

— Приложу все усилия, — Герман кивнул и поднялся из кресла.

— Ах, да, — проговорил он, слегка наклонившись вперед к графу и понизив голос. — Знаете, это, быть может, сейчас не очень уместно, но я хотел бы выразить сожаления по поводу того, что произошло с вами по службе. Разумеется, я ни в коем случае не могу критиковать…

Граф поднял руку, останавливая его.

— Вот именно, не вздумайте критиковать, — сказал он жестко. — Воля Его Величества священна, и я покоряюсь ей с радостью и облегчением. Все эти вопросы по службе слишком много занимали моего времени. По крайней мере, теперь я могу отдохнуть, проводить больше времени в кругу семьи. Я не нуждаюсь в жалости, поверьте. Вам, человеку молодому и амбициозному, может казаться, что отставка — это что-то ужасное, что жизнь после нее кончена. Поверьте, это вовсе не так.

— Рад, что вы так это восприняли, — ответил Герман. — Тем не менее, считаю своим долгом сказать, что я говорю… не только от своего имени. Есть еще люди, которые вам сочувствуют.

— Передайте этим людям, — произнес граф, — что я им чрезвычайно признателен, но, боюсь, они зря хлопочут. Я наигрался в эти игры и сыт по горло. Служебные интриги, коалиции, сделки… для вас это, должно быть, чрезвычайно увлекательно. Я прямо вижу, с какой гордостью вы выполняете свою миссию. А впрочем…

Он на секунду задумался.

— А впрочем, я подумаю… — произнес он каким-то немного странным шепотом, от которого у Германа пошли по телу мурашки. — Мне нужно понять, в какой мере я могу вам доверять. Вот если вы выясните, кто стоит за этим чудовищным убийством… Так или иначе, благодарю вас. Вы сказали — я слышал. Ступайте, вас проводят, доброй вам ночи — точнее ее остатка.

— А, чуть не забыл, вы не видели, чтобы кто-то из гостей ел мятные леденцы? — спросил Герман уже в дверях.

— Нет, не замечал.

— А из лакеев?

— На привычки лакеев я и подавно не обращаю внимания. Если только это не что-то предосудительное, конечно.

На том разговор и завершился. Граф предложил Герману переночевать у него, в гостевом крыле, и тот, конечно, согласился: на то, чтобы ехать домой, не было никаких сил, да и добраться можно было только к рассвету.

Отказавшись от лакея-провожатого, Герман направился по коридору в гостевое крыло, но не успел добраться до назначенной ему комнаты, как заметил в креслах в маленькой гостиной две фигуры. При его появлении те вздрогнули, и Герман, шествовавший со свечой, подошел поближе и увидал, что это Ариадна и господин Ферапонтов. Ему стало неловко — кажется, он помешал тайному свиданию.

— А, вот и вы! — развязным шепотом произнес молодой человек. — А мы как раз вас тут дожидаемся.

— В самом деле? — переспросил Герман.

— Ну, конечно! Не поедете же вы под утро домой — стало быть, вас оставят ночевать. Ариадна Константиновна предложила вас подождать, потому что у нас к вам важный разговор.

— Знаете, я немного… — произнес Герман, поморщившись.

— Мы знаем, как вычислить убийцу, — решительно сказала Ариадна. При этих словах усталость Германа как рукой сняло.

— Я вас слушаю, — серьезно произнес он.

— Видите, ли я вам говорил насчет эльфийских текстов, — затараторил Ферапонтов. — Их очень тяжело переводить, потому что они очень омонимичны. Видите ли, истинный смысл фразы в большинстве случаев можно понять только по контексту, и то только если восстановить большой контекст, относительно других источников…