Александр Зимовец – Душекрад (страница 20)

Из размышлений его вывела фраза Рождествина:

— Вон, еще один. Не вертите головой, корнет, осторожно взгляните, — с этими слова эльф пододвинул ему фотокарточку. Действительно, худой, как жердь, субъект, перебегавший через улицу к парадному подъезду, был весьма похож на коллежского регистратора Баумверка, на которого в управлении имелось досье. Герман сделал пометку в блокноте — это был уже третий человек, которого они заметили за день.

Герману вдруг пришло на ум: а что если сюда сейчас явится Карасев? А на Карасева, кстати, папка у них тоже имелась. Что он будет делать? Попробует ли предупредить старого друга, зная, что это наверняка сорвет управлению операцию? Вопрос был непростой. В итоге Герман решил, что, пожалуй, сделал бы это, и пусть все летит к черту, а его самого изгоняют из жандармов — не очень-то он и рвался. Впрочем, он бы постарался предупредить так, чтобы не изгнали.

Затем ему подумалось, что предупредить Карасева в любом случае будет нелишне. Если после арестов в доме Трегубова начнется облава по всему городу, то Карасю лучше залечь на дно, благо такой рыбе на дне самое место. Не дай бог встрянет где-нибудь: и сам пропадет, да и про Германа может обмолвиться на допросе.

Мысль эта созрела у Германа, пока он записывал в блокнот наблюдения насчет очередного подозрительно субъекта, направившегося к подъезду. Сведения о доме явно подтвердились.

Назад двинулись, когда совсем стемнело, а дождь перестал. К этому времени было решено, что на те сборища, что происходят в доме нужно внедрить агента. Только сперва выяснить, не внедрили ли его уже коллеги, а то может выйти неловко.

Агент послушает, о чем болтают в четвертом нумере — именно туда, согласно показаниям дворника, отправились все замеченные нигилисты — а потом уж самых разговорчивых можно будет брать. Незаконные собрания, чтение запрещенных нигилистических сочинений и прочее — само по себе преступления. Кто не захочет на каторгу, тому придется рассказывать, что он знает о Наде и Фридрихе.

Все это вкратце объяснял Герману шепотом Рождествин, когда они проходили мимо старого деревянного дома, темного и покосившегося. С крыши еще капала вода, из-под ворот тянуло сыростью и нечистотами.

Впереди, в другом конце узкого переулка показался прохожий. Даже не один, двое. Сперва ничего подозрительного в них не было — тянется кто-нибудь домой из кабака или с поздней работы, но оглянувшись украдкой, Герман заметил какое-то движение и в противоположном конце переулка.

— Тоже приметили? — шепнул Рождествин. — Дело скверное. Чуть замедлите шаг. А как только я скажу «Ап!», кидайтесь влево, к крыльцу, спрячьтесь за ним.

— Да что я вам, барышня, что ли… — возмутился, было, Герман. У него был с собой револьвер — не магический, а обычный, служебный. Он считал, что вполне сможет за себя постоять.

— Делайте, что сказал, — отрезал эльф. — Я старше по званию.

— А ну-ка, скубенты, выворачивайте-ка карманы! — проговорил один секунду спустя один из тех, что шли впереди, хриплым голосом, и в руке у него блеснул в лунном свете нож.

— Нечего с нас брать, товарищи, — произнес эльф, причем голос его принял жалостливую блеющую интонацию.

— Гусь свинье не товарищ, — отрезал скомканный. — А тебя, гнида, я и просто так пришью, без хабара. Вас, легавых, я на полметра под землей вижу. Какого хера вы в нашей пивняческой третесь, а⁈

— Мы совсем не про вашу душу… — начал, было, Герман, но его остановил Рождествин, дернув за рукав. Впрочем, было уже поздно.

— А, значит, и правда, легавые, — удовлетворенно ухмыльнулся скомканный. — А ты, Пыса, еще говорил, что нет, настоящие скубенты. А я ж видал, что у них бумажки какие-то.

— Это лекции… — проговорил эльф.

— Я те щас такую лекцию прочту, что зараз профессором сделаешься, — произнес хриплый, сплюнул на пол и сделал пару шагов в их сторону, выставив нож перед собой.

— Ну, что вы, что вы… — залепетал эльф весьма натурально, — мы сейчас, мы все карманы, сейчас…

Хриплый приблизился еще немного, оказавшись уже шагах в трех от них. А вот то, что произошло в следующую секунду, Герман смог заметить не в полной мере.

Поручик, делавший вид, что лезет во внутренний карман поношенного студенческого мундирчика, выкрикнул громко: «Ап!», снова сверкнула сталь, да еще и полоса ее была куда длиннее, чем у хриплого. До Германа, машинально бросившегося в сторону, не сразу дошло, что поручик каким-то совершенно неведомым образом умудрился спрятать под одеждой нечто вроде кавалерийской шашки, только немного укороченной. Раздался свист, затем отчаянный крик и что-то звякнуло — это на мостовую упал нож нападавшего. Вместе с кистью его руки.

Злоумышленник бухнулся на мостовую и завыл от боли, товарищ его, что был за его спиной, бросился вперед, однако увидев перед собой острие шашки, попятился.

— На колени! — рявкнул подпоручик совершенно отчаянным, командным голосом — куда только девались давешние жалостливые нотки. Противник его затравленно огляделся, кажется, раздумывал, не бухнуться ли на колени в самом деле, но затем передумал и бросился бежать во тьму.

В следующую секунду сзади оглушительно хлопнуло, прямо возле головы эльфа вжикнула пуля, а Герман, успевший достать свой револьвер, трижды выстрелил в сторону, где виднелось облачко порохового дыма. Там кто-то вскрикнул и что-то ударилось о крыльцо. Герман, пригибаясь, побежал туда, но нашел лишь небольшую лужицу крови и брошенный револьвер — преступник скрылся.

Когда он вернулся, то хриплого нашел уже связанным и с туго перетянутой жгутом култей.

— Пойдемте живо, помогите его поднять, — сказал Рождествин. В запачканном кровью мундире и с шашкой он выглядел весьма живописно. Охотно верилось, что он служил в кавалерии.

Они подняли хриплого на ноги и тот издал совершенно чудовищную смесь проклятий, включавшую в себя все мыслимые формы противоестественных сношений.

— Ничего, ничего, парень, — прошипел поручик. — Сейчас жандармский медик с тобой разберется, кровь остановит, а потом другие чины за тебя примутся. Посмотрим, откуда ты такой взялся на нашу голову.

— Слушай, сегодня у меня разговор совсем не для трактира, — проговорил Герман, когда обрадованный его визитом Карасев вновь схватил его за руку и потянул, было, в то же заведение. — Что хочешь со мной делай, в трактир не пойду.

Он вспомнил вчерашних головорезов, увязавшихся за ними из пивной, и дальнейшую кровавую развязку. Не хотелось бы нарваться на таких же, а еще меньше хотелось бы нарваться на какого-нибудь жандармского филера. Он уже один раз рискнул, когда показывал Карасю револьвер в «Счастливой Московии».

— И то правда, — Карась вздохнул и почесал в бороде. — Ну, пойдем не в кабак тогда. Совсем в другое место пойдем. Мне как раз зайти по делу надо.

Карась не обманул. Пройдя пару кварталов по душной, пыльной улице, они свернули в небольшой переулок и вышли к церкви — старинной, должно быть, еще до сопряжения построенной, с высокой колокольней и синими маковками куполов.

— Ты подожди пока тут, — сказал Карась, немного смутившись, когда они вошли в пахнувший воском и ладаном притвор. — Мне с отцом Никитой поговорить надо.

Он двинулся дальше, куда-то в сторону алтаря, а Герман остался возле дверей.

Он редко бывал в церкви. В детстве всегда ходил с родителями по праздникам, но после того, как мать умерла, а отец его вышел в отставку, такие походы прекратились. Кажется, сам отец, не веривший в Бога, считал такие походы только служебной необходимостью: нужно было, чтобы тебя на праздник видели в храме и начальство, и подчиненные. Так было заведено.

Герман и сам не был верующим, в его кругу это было нормально. Все сдавали в гимназии Закон Божий, и все по этому поводу отпускали шуточки, от которых батюшка-преподаватель за бы голову схватился. Впрочем, может и не схватился бы: он Карася Герман знал, что в семинарии будущие батюшки отпускали шуточки еще и поциничнее.

Он побродил, разглядывая тусклые иконы и вдыхая сладковатый свечной дым. Карась что-то задерживался, и Герман стал рассматривать убранство храма.

Над входом была фреска, изображавшая последние дни. Слева был изображен Душекрад: с ехидной улыбкой на алых губах он одной рукой срывал со страждущих, поднявших руки в мольбе людей оковы, а другой надевал на них новые. Это символизировало то, что Душекрад по преданию пообещает людям свободу, но будет она ложной.

Герман знал, что в Священном Писании такого персонажа не было — он появился благодаря тем откровениям, что были дарованы Его Величеству во времена Сопряжения. Можно сказать, что император написал свою версию Апокалипсиса, и именно она теперь считалась каноничной, хотя весте с тем всегда подчеркивалось, что Откровению Иоанна Богослова она ни в чем не противоречит, только уточняет туманные прозрения апостола.

Душекрад сперва будет долго жить среди людей, искушая их, обманывая, завлекая в свои сети, сея раздоры и питаясь их душами. А потом сбросит маску и встанет у престола Антихриста. Некоторые нынче думали, что пророчество о Душекраде на самом деле говорит о вампирах: вот уж кто питается людскими душами, да и в манипулировании им нет равных. Говорили даже, что под личиной какого-нибудь вампира он уже и явился. Н этой почве не раз возникали вампирские погромы, но власти, не желавшие новой войны со Шварцландом, эти погромы пресекали.