Александр Журавский – Альтернатива (страница 8)
– Конечно, можно. Даже нужно!.. – Леонид Михайлович перешел на тот деликатный тон, который выбирают терпеливые родители в разговоре с беспокойными детьми. – Но не сразу. Мы должны выяснить, что вас триггерит. Вдруг ваши переживания связаны с кем-то из родных или с травмирующим сознание фактом вашей биографии.
– Все так серьезно?
– Дорогой мой человек, у вас посттравматическое стрессовое расстройство с ретроградной амнезией. А вдруг амнезия диссоциативная?
– Это приговор?
– Это диагноз. Бояться нужно не его, а плохих врачей. А у меня для вас таких нет.
– Как же я что-то вспомню, если меня на это… триггерит.
– Доверьтесь академику. Будем двигаться мало-помалу, как говорится,
– Ну да… Молчалины блаженствуют на свете, а нам на фронт бы, мы за мир в ответе…
– Какой-то прогресс очень уж динамичный. Вам сейчас показан необременительный визуальный контент. Например, старые добрые советские комедии.
Леонид Михайлович взял пульт от телевизора и нажал на кнопку.
Собравшаяся в это время в кабинете для консилиумов группа врачей-реабилитологов наблюдала на громадном мониторе эксперимент, проводимый академиком Бродским. Научный интерес представлял пациент с частичной амнезией, много лет находившийся в коме, но благодаря достижениям отечественных биотехнологий успешно и невероятно быстро проходящий реабилитацию. Камера давала общий, средний и крупный план пациента, причем с нескольких ракурсов.
– Коллеги, тише! Кейс «Стихи»!
Кирилл сидел в кресле и смотрел по телевизору знаменитую советскую комедию «Операция “Ы” и другие приключения Шурика». Леонид Михайлович разместился напротив Ратникова и с интересом наблюдал за ним. На экране разворачивался детективно-комедийный сюжет новеллы «Наваждение», где актер Демьяненко в роли Шурика читал стихи Ярослава Смелякова актрисе Наталье Селезневой, игравшей роль симпатичной студентки Лиды:
В конце эпизода, когда раздался бой часов и в кадре появилось растерянное лицо Шурика, пытавшегося вспомнить, что стало причиной дежавю, Леонид Михайлович выключил телевизор и поинтересовался у Ратникова:
– А кстати, Кирилл, вы любите поэзию?
– Рифмовать стихи еще не значит любить поэзию. Не хочу быть Капитаном Очевидность, но уж лучше любить поэзию в себе… Но люблю ли я ее, не знаю.
– Или просто не помните? – Академик выразительно посмотрел на Кирилла и протянул ему посеченный осколками томик стихов карманного формата поэтессы Евы Домбровской.
Кирилл задумчиво взял казавшуюся знакомой книгу, пытаясь вспомнить, что с ней связано.
– Интерес к поэзии спас вам жизнь. Броня стихов защитила ваше сердце от осколка.
– Любопытная метафора. Только не могу вспомнить, откуда эта книга.
– Однако вы носили ее у сердца. Такое не бывает случайным. Здесь что-то личное,
В этот момент раздался бой настенных часов, принесенных медбратом еще вчера. Кирилл рассеянно посмотрел на часы, потом на книгу и подумал, что в этот момент, вероятно, похож на героя Демьяненко. Закрыл глаза, и память, словно проявитель на фотобумаге, стала возвращать забытое воспоминание.
Глава 8
Кирилл и Ева
Колокольный трезвон храма Симеона Столпника извещал Арбат и его окрестности о конце воскресного богослужения. Вроде бы декабрь, а потеплело. Вчера еще было минус двенадцать, а сегодня уже минус три. Если умом Россию не понять, то где ж найти аршин для Москвы, которая в канун нового, 2022 года по-купечески богато украсилась пестрыми новогодними гирляндами, гигантскими шарами с иллюминацией и корпоративными елками. Кирилл Ратников, уже неделю как вернувшийся из сирийской командировки и положенный отпуск проводивший с семьей, решил заехать в книжный магазин на Арбате, чтобы накупить детских книг для совместного вечернего чтения с шестилетней дочкой.
Оплатив на кассе увесистый пакет книг, Кирилл обратил внимание на стайки интеллигентных молодых людей, влекомых на второй этаж неизвестным ему интересом. Некоторые на ходу листали книжку карманного формата и оживленно ее обсуждали. Опытному разведчику не стоило труда выяснить пункт назначения людского потока – на втором этаже шла творческая встреча с поэтессой Евой Домбровской и презентация ее нового сборника иронической поэзии. Время позволяло, и Кирилл, едва знакомый с творчеством Домбровской, решил присоединиться.
Поэтесса произвела на Ратникова неизгладимое впечатление своим острословием, умом и самоиронией, что даже по нынешним эмансипированным временам большая редкость для красивой женщины.
Когда очередь желающих получить автограф дошла до него, Кирилл протянул купленный поэтический сборник и уточнил:
– Екатерине.
Надписав книгу мелким малоразборчивым почерком, поэтесса вернула ее, поинтересовавшись:
– Жене?
– Дочери.
– Не рановато?
Вопрос явно относился к возрастному ограничению книги 18+.
– Двенадцать лет пролетят незаметно, – дал оптимистический прогноз Кирилл. Домбровская с улыбкой по-одесски уточнила:
– Смотря с какой скоростью их жить!
– Формально теория относительности, как и время, – внегендерные категории.
– Узнаю типично мужской подход. Феноменологически феминность и маскулинность по-разному проявляют себя в отношении ко времени, – вынесла свой вердикт Домбровская и взяла книгу следующего охотника за автографом, молодого человека лет двадцати пяти.
– Возможно, я архаичен, – по-джентльменски склонив голову, заметил Кирилл, невозмутимо укладывая поэтический сборник в пакет с детскими книгами, – но не считаю пол «спекулятивным элементом», необходимым для функционирования сексуальности, или «культурной метафорой», которая «оформляет социальную реальность». По мне, женственность есть женственность, а не «трансверсальная форма» любого пола.
Домбровская, отложив ручку, с любопытством взирала на молодого, с военной выправкой мужчину, знакомого с работами французских постструктуралистов[28].
– При таких-то домостроевских взглядах что сделало вас поклонником моей поэзии?
– Назвать меня вашим поклонником было бы преувеличением. Я оказался здесь случайно. А в вашей поэзии, Ева, мне нравятся полисемантизм текста и авторская самоирония. В моей домостроевской профессии без самоиронии нельзя.
– Первое звучит не комплиментарно, могли и умолчать. А вот второе заинтриговало. Что же это за профессия? – заинтересованно спросила Домбровская, явно получая удовольствие от общения с Кириллом и не обращая внимания на нетерпение ожидающих своей очереди поклонников.
– Прораб в одной стройконторе.
– О, так вы каменщик! Отвес, мастерок, молоток, циркуль?[29]
– Ну что вы, Ева. Я состою в другой строительной гильдии.
Негодование толпы поклонников грозило перерасти в физическую расправу, и Кирилл, извиняясь, уступил место жаждущим автограф.
– Приходите на мой творческий вечер в феврале. Самоиронии будет через край, – прощально помахала рукой поэтесса вслед оттесненному почитателями Кириллу.
– С удовольствием! Если не отправят с молотком на новый объект.
Глава 9
Школа
Косые прямоугольники окон с перекрестиями рам формировали геометрию естественного света в коридорах районной школы. На зеленых стенах с потрескавшейся и местами облупившейся краской в дешевых деревянных рамках висели покосившиеся портреты «основоположников украинской государственности» Григория Сковороды, Ивана Франко, Леси Украинки, Тараса Шевченко, Степана Бандеры, Романа Шухевича, Дмитрия Донцова. Школа еще недавно была опорным пунктом нацбатовцев, и всюду обнаруживались зримые следы их пребывания – бинты, пустые бутылки из-под воды и водки, смятые пачки от сигарет, разорванные зеленые пакеты сухпайка с надписью «Властнiсть ЗСУ, не для продажу», использованные шприцы. В школе сумрак, нет света. Группа российских бойцов, рассредоточившись по зданию, контролировала ситуацию по периметру. Кирилл шел по коридору с военкором и документалистом Олесей Шагиной, активистом Комитета семей воинов Отечества, отчаянной женщиной с позывным Мама. Снимать ей не разрешили, но допустили до временной располаги, откуда группа будет выдвигаться на задание.
– Я пишу статьи и снимаю документальное кино о наших отважных русских мальчишках на войне, – на ходу, с вдохновением, непривычным для суровых обстоятельств, рассказывала Олеся. – Хочу донести до читателей и зрителей фронтовую правду.
– Олеся, да о тебе самой впору кино снимать. Сын, слышал, тоже здесь добровольцем воюет?
– Да, он всегда был идеалистом и романтиком. Я им горжусь.