Александр Жолковский – Все свои. 60 виньеток и 2 рассказа (страница 46)

Мои слова падают на благодатную почву. Да, да, говорит она, получилось здорово, я потом смотрела – не могла насмотреться. Но придумала это не я, придумал все покойный Морис.

– Я знаю, да и кто не знает, о вашей безвременной утрате.

– Безвременной утрате, – на переливах хорошо поставленного контральто протягивает она и тут же резко себя обрывает: – Кто не знает?! Кто не знает?! Только все было так, да не так!

– А как?

– Ну, это длинный разговор, требующий особого вдохновения. Приходите ко мне завтра в полдень. Моя вилла в конце улицы.

История, действительно, в свое время нашумела. Вот что всякий мог почерпнуть из газет.

Красавица Розалинда Мерсье блистала на сцене, а в кино снялась лишь однажды – в фильме своего мужа. Фильм еще не успел отгреметь, как в ее квартире произошел пожар. Актрису удалось спасти, но ее лицо было обезображено так, что о дальнейшей карьере приходилось забыть. Морис Канотье был в отчаянии, горевал вместе с женой.

Некоторое время он вообще ничего не снимал, а потом решил освоить совершенно иной жанр – полнометражного мультипликационного кино на аллегорические сюжеты, в которых действовали исключительно животные, но рисовавшиеся с реальных актеров.

Его новый проект назывался «Голубая пантера», и заглавную роль он отдал сестре-близняшке своей жены, Розамунде. Они были похожи, как две капли воды, их легко путали все, кроме самых близких, на экране же они выглядели очень по-разному. Дело в том, что актрисой Розамунда была никакой, и все это понимали. Но Канотье положился на свое режиссерское ноу-хау – и на искусство компьютерных мультипликаторов во главе с его другом и соавтором Максом Бернарденом.

Однако фильму не суждено было увидеть свет рампы. Как будто какой-то греческий рок подстерегал эту славную семью. Съемки подходили к концу, когда Канотье и Розамунда, о любовной связи которых начинали поговаривать, погибли в автомобильной катастрофе. На крутом горном повороте «Порш», за рулем которого сидел сам Канотье, сорвался в пропасть, и оба были найдены мертвыми. Сгорела и единственная смонтированная копия фильма.

Началось следствие. Подозрения сразу же пали на Розалинду, у которой были основания ревновать мужа к сестре. Более того, нашлись свидетели, помнившие, что она осматривала машину незадолго до рокового отъезда. Тут же вспомнили, что в юности Розалинда Мерсье была чуть ли не профессиональной гонщицей и, значит, вполне могла нахимичить с тормозами. Обвинение было предъявлено – и позорно рассыпалось в суде: защита доказала, что техническое состояние машины, включая тормоза, было в момент катастрофы безупречным!

Оправданная, но окруженная двусмысленной славой, Розалинда Мерсье поселилась на своей вилле в родном городке и больше уже нигде, кроме соседнего кафе, не показывалась, никогда не давала интервью и не разрешала себя фотографировать. Судите сами, с каким редким чувством везения и сознанием заслуженного успеха шел я к ней на следующий день.

Она приняла меня в просторной, но скудно освещенной гостиной и усадила на диван вдалеке от окна, к которому сама села спиной. Лицо ее, как и накануне, закрывала плотная вуаль. Я понял, что увидеть его мне не дано; вместо этого предлагалось воображать красавицу из старого фильма и давних глянцевых журналов. Но вот что поразительно: лица она мне не показала, а на откровенные признания, да еще какие, не поскупилась. «Ô, ces femmes!» – сказал Вольтер, и он был прав!

Стены помещения были практически голы, если не считать одного цветного постера, который я хотел было подойти посмотреть, но она строго остановила меня: «Потом», и я, как школьник, сел на место.

– Вы хороший зритель и, надеюсь, столь же хороший слушатель, – начала она. – Вам я расскажу, как все было на самом деле… На самом деле… – повторила она нараспев, как бы что-то взвешивая и готовясь войти в кадр. – Вас устраивает принятая версия?

Я постарался сыграть озадаченность.

– Вот и меня не устраивает. Тем более что я ведь ничем не рискую.

Она заговорила, и я приведу, с минимальными сокращениями, ее и без того сжатый, казалось тщательно отрепетированный, рассказ.

– Мы были двойняшки, обе красавицы, но очень разные. Я – страстная мономанка: гонки – так только гонки, потом театр – так только театр, потом только Морис и кино с ним!.. Мунди, как ее называли дома (ее – Мунди, а меня – Линди), наоборот, могла увлекаться всем сразу, ничему целиком не отдаваясь. То же самое и с мужчинами: один не мешал у нее другому. Я этого не одобряла, но в глубине души завидовала такой раскованности – единственному амплуа, которое ей удавалось.

Разумеется, мы соперничали. Вернее, она со мной. Потому что у меня было все: и гонки, и актерство, и Морис и, добавлю, Макс, который всегда был влюблен в меня и только в меня, даже не скрываясь от Мориса. Мориса это не беспокоило: он знал, что я однолюбка. Сам же он, при всей любви ко мне, глаз от окружающих дам, как и свойственно режиссерам, не отводил. Но я была уверена, что он мне не изменяет.

До тех пор, пока не стрясся этот ужас. Морис был очень заботлив, наша любовь, в том числе в постели, не прекращалась, но я осознала, что заполнять собой весь его мир я больше не могу. И я стала постепенно отпускать его, мысленно согласившись на то, что формальной верности мне он хранить не будет. Поэтому, когда он замыслил свою «Пантеру» и заговорил о роли для Мунди, я не пыталась возражать, понимая, что она ему нужна в качестве символической замены меня, но как актриса – мне никак не ровня.

Я только взяла с него слово, что снимать он ее будет, а вот режиссерски «показывать», как играть, – нет! Это останется «нашим». Надо сказать, что режиссер он был милостью Божией и показывать умел, как никто. В игре его актеров и актрис была видна не только его режиссура, но и его собственная моторная пластика, – казалось, перед нами не они, а он сам!

Он торжественно поклялся, и я была спокойна – даже когда поползли слухи об их романе: нашего молчаливого договора это не нарушало. На студию я по понятной причине не ездила, а не верить Морису у меня не было оснований. До слежки, до объяснений с Морисом, не говоря уже о том, чтобы расспрашивать Макса, я опуститься не могла.

Но в один прекрасный день Макс показал мне эскиз своего рекламного постера. Тот самый, что висит там на стене. Это был кульминационный кадр фильма. В нем героиня, Голубая Пантера, поворотом головы, жестом одной из передних лап и прищуром глаз дает понять, что уступает своего любовника, Белого Льва, сопернице – Черной Пуме.

И в этом кадре я сразу увидела все. Увидела Мунди, увидела себя, увидела Мориса, показавшего ей, как быть мной, увидела даже Макса, вписавшего в эту голубую кошку свою безответную любовь ко мне. Увидела сквозь все мультипликационные завитушки, компьютерные наложения и густую пантерью шерсть. Да, да, увидела – и не надо недоверчиво качать головой!.. Вам этого не понять, а для нас, артистов, тут все, как на ладони.

На другой день они должны были ехать на студию. Я сказала, что мне еще вечером показалось, что мотор стучит как-то неровно, утром на глазах у всех залезла под капот, что-то для виду подкрутила и сказала, что теперь все в порядке.

Что было дальше, все знают, – кроме того, что перед отъездом я подлила Морису в кофе изрядную дозу снотворного.

Макс, мне кажется, обо всем догадался. Во всяком случае, после суда он попрощался со мной, как прощаются навсегда, и исчез с горизонта. В кино больше не работал. Может, куда-то уехал – в Таиланд, на Фиджи, в Аргентину?.. Надеюсь, что не покончил с собой, это было бы слишком.

Обо мне можете думать, что хотите. Но я почему-то уверена, что эту детективную новеллу вы публиковать не станете. И в любом случае, я уже оправдана, а два раза за одно преступление не судят. Но оставьте свой адрес, этот постер я хочу завещать вам…

Она умолкла, и мне показалось, что сквозь вуаль блеснул победительный взгляд актрисы, достойно справившейся с очередной ролью – как вскоре оказалось, последней.

– Постер теперь у меня, – закончил свой рассказ Р. – Но сколько ни смотрю на него, ничего такого не вижу. Наверное, и правда надо быть мастером своего дела, кому какое дано: отпечатывать себя на другом, как Морис Канотье, вписывать все, что чувствуешь, в эскиз, как Макс Бернарден, соблазнять, кого хочешь, как Розамунда Мерсье, читать скрытое в кадре, как Розалинда, и в деталях продумывать идеальное убийство – как она же.

– А что насчет уроков журналистского пилотажа? В чем был ваш фокус?

– Фокус был в мгновенной импровизации. В Провансе я оказался случайно, про Розалинду Мерсье слыхал краем уха, «Без камелий» не смотрел. Но откуда-то помнил, что там есть знаменитая сцена, снятая со спины. Имена режиссера и актрисы и город, где она живет, по-быстрому отыскал на айфоне… А вы сейчас погуглили – проверили, был ли такой фильм, такая актриса, такое преступление века?

Посылка

Эта книга посвящается ее названным и неназванным героям, теперь уже определенно «своим». Вот их по возможности полный список (ряд имен-отчеств установить не удалось, а некоторые персонажи, к сожалению, вообще останутся безымянными).

Хоть поздно, посвященье есть.

Абалаков В. М.

Адамсон Джой