38. Зачем
Посв<ящено>
Антонине Христиановне Лавровой
Мне ваш совет невыразимо дорог, —
И хоть тяжел он сердцу моему,
Но должен я, скрепясь, без отговорок
Его принять и следовать ему.
Согласен я: чтоб тщетно не терзаться,
Спокойно жить, бесплодно не страдать —
Не надобно прекрасным увлекаться,
Когда нельзя прекрасным обладать.
Зачем смотреть с восторженной любовью
На лилию чужого цветника,
Где от нее не суждено судьбою
Мне оторвать ни одного цветка?
И для чего пленяться мне картиной,
Когда она – чужая, не моя,
Иль трепетать от песни соловьиной,
Где я поймать не в силах соловья?
Зачем зарей я любоваться стану,
Когда она сияет надо мной, —
И знаю я, что снизу не достану
Ее лучей завистливой рукой?
Зачем мечтам напрасным предаваться?
Не лучше ли рассудку место дать?
О, да! к чему прекрасным увлекаться,
Когда – увы! – нельзя им обладать?
[Бенедиктов 1983, 449–450]
38. А. Х. Лаврова (1823–1865) – жена ученого, в дальнейшем революционера-народника, П. Л. Лаврова; Б. был особенно дружен с ними в 1857 г. Ст-ие содержит 17 инфинитивов, почти полностью покрывающих текст, но разбитых на короткие ИФ 2+(1-3/1)+(1-1)+(2-1)+1+1+1+(1-1), даваемые под вопросами и отрицаниями и при полном отсутствии обычно обильной метафорики. Эта деконструкция ИП радикальнее типичных для романтической манеры Б. парадоксов, типа амбивалентной инфинитивной ностальгии в «Прежде и теперь» (1850–1856) [Бенедиктов 1983, 348–349]:
Я не люблю воспоминаний – нет! <…> Готов сказать: «Как это было глупо!» А для чего желал бы я забыть Минувшее? – Чтоб сердцем стать моложе И в будущем возобновить всё то же, Все глупости былые повторить, – Растратить вновь святые упованья, И, опытов хватая барыши, За них продать и девственность незнанья, И светлое ребячество души (ИС 1+(1-5)).
Каролина Карловна Павлова (Яниш, 1807–1893)
У П. более десятка ИС, не абсолютных, часто повествовательных, представляющих женское «иное» как социальный тип – от имени поэта-женщины и от лица женщины-персонажа, или трактующих другие темы в духе трезвого размышления-послания, без иронической стилизации, хотя и с сохранением романтической идеализации сельского уединения (как еще одного традиционного для жанра посланий «иного»), например, «К С. К. Н.» (1848; оп. 1863):
Хочу не слушать крик и спор; Не спрашивать про сейм немецкий, <…> Не знать о вспышке этой детской, С которой справился Радецкий; О всем, что близко и вдали; О нам уж свойственной холере, О всех страданиях земли, О Ламартине, Коссидьере, О каждой радостной химере, Которой мы не сберегли. Хочу я ныне жить невеждой, И, ставя помыслам черту, Далекой тешиться надеждой, Хранить любимую мечту; И, пропуская без вниманья Национального собранья Ошибки, ссоры и грехи, Забыв, что есть иная треба, Хочу глядеть на бездну неба, Скакать верхом, читать стихи.
Здесь ИС 3+3+3, объединенная анафорическими Хочу, покрывает большой отрезок текста благодаря сочетанию с длинной серией однородных косвенных дополнений к не знать. Ср. тж. ИФ в «Laterna magica. Вступление» (1850) и «Не пора!» (1858).
Тема «женских историй», заданная в «Трех душах» (№№ 39-40), получила мощное развитие в длинной поэме «Кадриль (1844–1859); две из четырех составляющих ее историй содержат значительные ИФ, напр. в «Рассказе Лизы» (1851), с ИС 6-(1-1):
И вела жизнь тягостную эту <…> Вскакивала в продолженье часа Двадцать раз – то чтоб поднять платок, То чтобы принесть бутылку кваса, То чтоб снять подушку тетке с ног, То чтобы велеть сказать ребенку На дворе, чтоб он не смел кричать , То чтоб вынести за дверь болонку, То чтобы впустить ее опять…
Ср. в «Рассказе Ольги» (1859):
Молчанье прервала Надина <…> «Затем-то мы, решась удало На роль опасную свою, Должны, как рыцари в бою, Не поднимать с лица забрала, Не дать из рук упасть копью, Не оплошать , во что б ни стало, Не предаваться забытью, Не охмелеть от мадригала И, жизнь поняв уже с начала, В ней зачеркнуть любви статью» (ИС 6-1).
[Павлова 1964]
39–40. Три души
Одной из них судило провиденье
Впервые там увидеть дольный мир,
Где, воцарясь, земное просвещенье
Устроило свой Валфазарский пир.
Ей пал удел познать неволи светской
Всю лютую и пагубную власть,
Ей с первых лет велели стих свой детской
К ногам толпы смиренной данью класть;
Свои нести моления и пени
В житейский гул, на площадь людных зал,
Потехою служить холодной лени,
Быть жертвою бессмысленных похвал.
И с пошлостью привычной, безотлучной
Сроднилася и ужилась она,
Заветный дар ей стал гремушкой звучной,
Заглохли в ней святые семена.
О днях благих, о прежней ясной думе
Она теперь не помнит и во сне;
И тратит жизнь в безумном светском шуме,
Своей судьбой довольная вполне.
Другую бросил бог далеко
В американские леса;
Велел ей слушать одиноко
Пустынь святые голоса;
Велел бороться ей с нуждою, 
