Александр Жолковский – Русская инфинитивная поэзия XVIII–XX веков. Антология (страница 2)

Не окончив завязавшегося разговора, Притушив недокуренную папиросу, Оставив недопитым стакан чаю И блюдечко с вареньем, где купаются осы, Ни с кем не попрощавшись, незамеченным Встать и  уйти со стеклянной веранды, Шурша первыми опавшими листьями, Мимо цветников, где кружат бражники, В поле, опыленное лиловой грозой, Исступленно зовущее воплем сверчков, С перебоями перепелиных высвистов, Спокойных, как колотушка ночного сторожа, Туда, где узкой золотой полоской Отмечено слиянье земли и неба, И  раствориться в сумерках, не услышав Кем-то без сожаленья вскользь Оброненное: «Его уже больше нет…».

Б. Второй, менее впечатляющий, но широко распространенный тип ИП – достаточно длинные (не короче трех членов) инфинитивные серии, зависящие от управляющих слов/конструкций[4]:

Печальная доля –  так сложно, Так трудно и празднично жить , И  стать достояньем доцента, И критиков новых плодить ;

Я  хотел бы ни о чем Еще раз поговорить , Прошуршать спичкой, плечом Растолкать ночь, разбудить;

Как хорошо с приятелем вдвоем Сидеть и  пить простой шотландский виски И, улыбаясь, вспоминать о том, Что с этой дамой вы когда-то были близки.

Многочисленны, разумеется, пограничные случаи. Так, текст может быть на каких-то участках финитным, личным, на других – абсолютным. Ср.:

О  тебе , о  себе , о России <…> Мы все перед ней в ответе. Матерям  – в отместку войне, Или в чаяньи новой бойни, В любви безуметь вдвойне И  рожать для родины двойней. А  нам  – искупать грехи Празднословья. Держать на засове Лукавую Музу. Стихи Писать не за страх, а за совесть.

В этом стихотворении Парнок срединный фрагмент (Матерям… безуметь и рожать…) лишь квазиабсолютен, а далее с ним сочинена уже отчетливо перволичная конструкция (А нам… искупать… держать… писать…).

А «Заглянуть» Бальмонта (№ 113) абсолютно почти полностью (включая название) и лишь в конце соскальзывает в личный план (опять-таки ввиду появления нам):

Позабывшись, Наклонившись, И незримо для других, Удивленно Заглянуть , Полусонно Воздохнуть, –  Это путь Для того, чтоб воссоздать То, чего нам в этой жизни вплоть до смерти не видать [5].

Но наиболее распространенный тип пограничности между зависимым ИП и абсолютным – это, конечно, длинные серии, подчиненные какому-то управляющему слову, но по мере удаления от него воспринимающиеся как все более автономные, практически абсолютные.

Таковы, например,

• две из четырех строф державинского «Снигиря» с десятком однородных инфинитивов:

Кто перед ратью будет, пылая, Ездить на кляче, есть сухари; В стуже и зное меч закаляя, Спать на соломе, бдеть до зари; Тысячи воинств, стен и затворов С горстью россиян всё побеждать? Быть везде первым в мужестве строгом Шутками зависть, злобу штыком, Рок низлагать молитвой и богом; Скиптры давая, зваться рабом; Доблестей быв страдалец единых, Жить для царей, себя изнурять ?

• целые или почти целые строфы в «Евгении Онегине» (Какое низкое коварство Полуживого забавлять, Ему подушки поправлять…; см. №№ 24–28);

• фетовское «Я пришел к тебе с приветом…» с его четырьмя анафорическими Рассказать (зависящими от главного сказуемого пришел; см. № 53);

• и только что рассмотренное «О тебе, о себе, о России…» Парнок.

К вопросам экспансии инфинитивных структур, их длины и степени автономности мы вернемся в разделах 5–9.

Развитие ИП в русской поэзии восходит к очень ранним источникам: к «Слову о полку Игореве», где обнаруживается пять инфинитивных фрагментов, к народным песням (в частности, колыбельным), к силлабическим духовным стихам и виршевой поэзии XVII в. Но эта предыстория русского ИП[6] остается за хронологическими рамками Антологии.

В ХVIII в. силлабическое стихосложение постепенно уступает место силлабо-тонике, однако такой крупный поэт, как Кантемир (1708–1744), продолжает держаться силлабической традиции, в частности в своем ИП, каковое у него (да и в течение последующего столетия) обнаруживает четкую ориентацию на иностранные – французские и латинские – образцы[7].

У Кантемира нет целиком инфинитивных стихотворений, но в его сатирах многочисленны инфинитивные серии, описывающие – в классицистическом духе – как порицаемое, так и одобряемое поведение персонажей. Ср.:

Склонности есть противно, чтобы мне трусити, При глупце гордом для мзды век свой проводити . Или стихи посылать то в Лондон, то в Вену, Продавать их за деньги, кто даст больше цену <…> Разве , жизнь мне оставя, играть нову ролю, Скучая Аполлоном, преходить к Бартолю? Пербирая там листы, взять книги тяжелы, Да с долгою епанчой в судах мести полы («Из Буало. Сатира первая», 1727–1729);

Добродетель лишь одна может нам доставить Покойну совесть, предел прихотям уставить , Повадить тихо смотреть счастья грудь и спину И неизбежную ждать бесстрашно кончину («Сатира VII», 1739).

Последующая поэзия XVIII в. богато разрабатывает эти возможности. Пример иронического изображения харáктерного персонажа[8] – «Портрет» Ржевского (1763; № 3):

…Желать; желав, не знать желанья своего. Что мило, то узреть всечасно торопиться; Не видя, воздыхать; увидевши, крушиться. и т. д.

Оригинальный ход делает Державин, который в своем «Снигире» (1800) переадресовывает подобное сатирическое ИП положительному герою (покойному Суворову), создавая новый игровой – амбивалентный – эффект.

В «Евгении Онегине» (см. №№ 24–28) немало традиционно характерологических строф, причем об Онегине (начиная с эмблематической первой строфы, см. выше) в том же ключе, что о Зарецком. Ср.:

Как он умел казаться новым, Шутя невинность изумлять , Пугать отчаяньем готовым, Приятной лестью забавлять <…> Невольной ласки ожидать, Молить и требовать признанья, Подслушать сердца первый звук, Преследовать любовь, и вдруг Добиться тайного свиданья… И после ей наедине Давать уроки в тишине!

и

Умел морочить дурака И умного дурачить славно <…> Умел он весело поспорить , Остро и тупо отвечать , Порой расчетливо смолчать , Порой расчетливо повздорить , Друзей поссорить молодых И на барьер поставить их; Иль помириться их заставить, Дабы позавтракать втроем, И после тайно обесславить Веселой шуткою, враньем.

А в «Письме Онегина» (1831) происходит лирическая, от 1-го лица, апроприация дотоле отчужденного, в 3-м лице, сатирического дискурса типа «Портрета» Ржевского:

…как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать – и разумом всечасно Смирять волнение в крови <…> притворным хладом Вооружать и речь и взор. [9]

Очередной важный сдвиг в эволюции ИП открывает стихотворение Фета «Одним толчком согнать ладью живую…» (1887; № 55) – совмещением метапоэтического образа творчества с форматом абсолютного ИП.

За этим около 1900 г. следует мощный всплеск ИП, связанный, во-первых, с повальной эстетизацией «иного» – и как «возвышенно-творческого», и как «аморально-декадентского», а во-вторых, с общемодернисткой революцией в языковой практике, в частности – со стиранием граней как между изображаемыми объектами, так и между субъектом и объектом, что предрасполагает к абсолютному ИП как подрывающему традиционную субъектность (см.: Жолковский 2003; Жолковский, Смирнов 2004).

Новый подъем ИП приходит с поколением шестидесятников – у Ахмадулиной, Кушнера, раннего Бродского (см.: Жолковский 2000; 2004). В меньшей степени, но вполне явственно ИП представлено и в новейшей поэзии – у Льва Лосева, Алексея Цветкова, Ольги Седаковой (см.: Жолковский 2007), Тимура Кибирова[10], Бориса Рыжего (см.: Жолковский 2005б), уже упоминавшегося Гандлевского и даже у прозаиков – Саши Соколова и Владимира Сорокина (см. Приложение 3)[11].

Если (следуя пропповскому принципу «все сказки – одна сказка») увидеть в ИП корпус однородных текстов, построенных по некой инвариантной формуле, несущей (в духе теории Тарановского – Гаспарова и общей концепции «памяти жанра») определенный семантический ореол, то – согласно поэтике выразительности[12] – ИП можно рассматривать как своего рода поэтический мир, т. е. систему вариаций на единую центральную тему. Какую?

Говоря очень кратко, ИП трактует о некой виртуальной реальности, которую поэт держит перед мысленным взором, о неком ином, воображаемом «там». Это со– и противопоставляет ИП другому грамматически минималистскому стилю – назывному, который рисует описываемое как имеющее место здесь и сейчас[13]. Общий семантический ореол всего корпуса ИП это – в неизбежно схематизирующей рабочей формулировке – «медитация о виртуальном инобытии».

Тем самым ИП оказывается носителем некого обобщенно-размытого модального медитативного наклонения, не отраженного в грамматиках, которые сосредоточиваются на неавтономных инфинитивных конструкциях с более конкретными значениями – желательности, повелительности, невозможности и т. п. (ср. Золотова 1998: 465). Это особое наклонение, явившееся продуктом многообразной стихотворной разработки, для практической речи нехарактерной, можно считать вкладом поэзии в обогащение естественного языка[14].

Каковы же типовые манифестации компонентов этой триады «медитативное – виртуальное иное – бытие»?