Александр Жолковский – Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие (страница 4)

Сведе́нию двух идиоматических оборотов в единое построение способствует также модальный, то есть виртуальный, не-реальный, статус обоих высказываний.

У Гамлета это, прежде всего:

– сам вопросительный формат, а также

– инфинитивность, несущая идею «(не)желательности, долженствования, проблематичности»,

– альтернативность, вносимая союзом или,

– и философская метадистанция между говорящим и рассматриваемой проблемой, поданной в косвенной форме и потому без вопросительного знака: To be or not to be: that is the question («Быть или не быть – вот в чем вопрос»).

Реплика же милиционера виртуальна уже потому, что выдержана в императиве.

Соотнеся в том или ином порядке эти два высказывания друг с другом, мы получаем эффектную – по форме и по сути – каламбурную пару Вопрос/Ответ, а дальше либо разыгрываем, либо воображаем и в любом случае потом пересказываем эту небольшую экзистенциальную пьесу, запускаемую одной идиомой – классической шекспировской, а завершаемую другой – актуально-политической. При этом если гамлетовская фраза в основном лирична, медитативна, поскольку произносящий ее сосредоточен на себе[21], то милицейская, напротив, принципиально драматична, сценична, ибо предполагает минимум двух действующих лиц, – как то и свойственно императивам.

Драматический потенциал повелительности вытекает из ее сущности: словесной попытки одного из участников акта коммуникации продиктовать поведение другого. В какой-то мере этот речевой акт является перформативным, поскольку, произнося императив, говорящий меняет реальную ситуацию: ставит себя в позицию отдавшего повеление и ожидающего от собеседника его исполнения. Но поскольку самим произнесением императива такое исполнение отнюдь не осуществляется[22], да и не гарантируется, постольку реальные последствия отдачи повеления остаются открытыми. Диапазон складывающихся возможностей определяется двумя полюсами: с одной стороны, повелевающий заинтересован в неукоснительности исполнения, с другой, сознавая его проблематичность, склонен более или менее вуалировать жесткость своей позиции.

3. Этой двойственностью установок объясняется тяготение подобных ситуаций к иносказательности, переносному употреблению слов, фигурам речи, тропам. Одновременно и как бы отдается приказ, и делается вид, что это, собственно, не приказ, а так, информация к сведению. Откровенная повелительность часто заменяется всякого рода косвенными формами побуждения, держащимися, выражаясь грамматически, в пределах изъявительного или, в крайнем случае, сослагательного наклонения.

Недвусмысленно прямые императивы – это формы повелительного наклонения (стой; иди; садись; проходите; пойдемте; пусть он съездит) или выступающие в той же роли инфинитивы (встать; сидеть; разойтись; взять его). В некоторых устойчивых оборотах самый глагол может опускаться, но категоричность повеления остается вписанной – фразеологически, контекстно и интонационно – в остальную часть формулы (бегом; кругом марш; назад; руки вверх; левой, левой). Но широк ассортимент переносных побуждений, строящихся на игре соответствующих грамматических категорий.

Распространенный случай, хорошо известный из теории речевых актов, – объективное, в изъявительном наклонении, то есть в типично констативном, а не перформативном, модусе речи, описание ситуации, призванное ненавязчиво подтолкнуть собеседника к напрашивающемуся действию.

Таковы, например, слова, обращаемые к слуге: Что-то сегодня холодно с целью побудить его, угадав не высказанное прямо желание хозяина, совершить нужное тому действие: в зависимости от контекста разжечь камин, принести теплые туфли, подать шубу и шапку…

Известны и типовые приемы подрыва подобной игры в лукавую имплицитность повелений.

Таковы формально корректные, но подчеркнуто не-исполнительные ответы на наводящие вопросы – типа: Не знаете ли вы, который час? – Знаю. – Не можете ли сказать мне? – Могу… и т. д.

Вспоминается остроумный ответ одного студента-филолога[23] на имплицитную просьбу другого закрыть окно (в холодном помещении во время поездки на картошку):

– Тебе не кажется, что из окна сильно дует? – Do it yourself!

Ответ не только каламбурный, но и двуязычный, причем в иноязычную (доступную филологам) форму облечено обнажение повелительности, обраткой прилетающее к любителю дипломатичной иносказательности.

Или вот другая история, тоже немного макароническая. Ее рассказал мне, если не ошибаюсь, Игорь Мельчук, в свое время подслушавший разговоры пленных немцев, занятых в Москве на каких-то ремонтных или строительных работах под началом русского прораба.

Прораб не очень владел немецким, но как-то они понимали друг друга. Во всяком случае, немцы прочно выучили русскую формулу, означавшую объявление прорабом обеденного перерыва, – тот императив и даже перформатив, которым производился переход от работы к отдыху и трапезе.

Но как-то раз прораб все тянул с долгожданным объявлением, это продолжалось уже долго, и тогда немец, игравший роль десятника, любитель порядка и дисциплины, осмелился обратиться к прорабу с небольшой дипломатической тирадой:

– Ist es nicht gerade Zeit, Herr Kommandant, «Job tvoju mat'» zu sagen? (в буквальном переводе: «Не подошло ли, пожалуй, время, господин начальник, сказать: «Ёб твою мать!»?)

Всех извивов этой витиеватой фразы прораб, возможно, не понял, но ключевую формулу, конечно, опознал, и обеденный перерыв наступил.

4. Русский язык располагает богатым репертуаром грамматических тропов – конструкций, в которых одна форма переносно употребляется вместо другой:

Выхожу я вчера из дома и вижу …; Юлия Цезаря окружают заговорщики, и впоследствии у него насчитают более двадцати ран; Бывало, не заснешь, если в комнату ворвется муха или заскребет мышонок в углу (наст. и буд. вр. – в значении прош.).

Завтра мы идем в театр; Летом я еду в Крым (наст. в роли буд.).

В лесу тихо, ни одна ветка не шелохнется, лишь иногда птица вспорхнет из кустов (буд. в роли наст.).

В занимающей нас императивной сфере примечателен грамматический троп, формулирующий побуждение, по определению направленное в будущее, как утверждение об уже заведомо свершившемся событии, как бы не допускающее и мысли об ином развитии событий, – в совершенном виде прошедшего времени. В зависимости от контекста и интонации эта побудительная форма может звучать мягко, поощрительно, ср.:

Так, открыл ротик, деточка, показал язычок (врач – осматриваемому ребенку);

Ну, ребятки, ручками похлопали, ножками потопали и побежали, побежали! (воспитательница в детском саду);

Пошли, девочки! (запомнившаяся из какого-то советского фильма команда руководительницы женского ансамбля своим танцовщицам);

а может – предельно жестко и унизительно, ср. обращения следователей и тюремщиков к заключенным, знакомые по множеству детективных сериалов:

Так, встали лицом к стене!

Ноги раздвинул!

Мне в глаза посмотрела!

Все эти побуждения в терминах прош. вр. сов. вида восходят к аналогичным, но менее жестким и, собственно, не императивным, хотя в той или иной степени модальным, переносным употреблениям форм прош. вр. Ср.:

Ну, я пошел, до завтра; Я поехала с вещами, а ты приберешь квартиру.

Если он не придет, мы погибли.

Так я тебе и дал книжку.

А в широком плане они опираются на категорию сослагательного наклонения, в русском языке использующего морфологические формы прошедшего времени (плюс частицу бы):

Было бы неплохо, если бы ты съездил туда завтра.

Я бы попросил Вас этого не делать.

Все это хорошо известные факты русской грамматики. Но один тип побудительных тропов, кажется, не попал в поле внимания лингвистов – это употребление наст. вр. гипнотизером, пытающимся навязать свою волю гипнотизируемому, ср.

Вы лежите неподвижно; Ваши глаза слипаются, вы спите; Вы переноситесь в детство; Вы идете по улице, вы видите то-то и то-то; Вы просыпаетесь…

Возможно, стоит говорить об особом гипнотическом наклонении…

5. Но вернемся к хеппенингу и вчитаемся в повелительную формулу, примененную типовым милиционером 1930-х годов.

Она по определению диалогична: обращена одним лицом, 1-м, к другому, 2-му, причем множественному (давайте…), то есть к целой группе лиц, в данном случае – к массовке, предусмотрительно прописанной папиным сценарием.

Она отчетливо негативна: это побуждение не к действию, а к воздержанию от него.

Она скрыто эллиптична: в ней, что ввиду ее многословности заметно не сразу, опущен инфинитив того глагола, которым описывалось бы нежелательное и потому пресекаемое действие (не будем что – скапливаться? шуметь? нарушать? безобразничать?).

Она подчеркнуто некатегорична, вежлива, уважительна – благодаря «совместности» употребленной конструкции: давайТЕ не будЕМ (ср. возможный более резкий вариант: давайте-ка вы не будете [нарушать])[24].

Каков же кумулятивный эффект этих свойств?

Диалогизм располагает к театральной динамике и ставит неизбежный для всякой властной ситуации (а чего еще ожидать от повелительности?) вопрос: «кто кого», естественно решаемый властью в свою пользу.

Негативность реализует естественную установку власти на стабильность, поддержание порядка, сохранение статус-кво.

Благодаря эллипсису «нежелательного» инфинитива на самое видное место выносится вспомогательный глагол будем, получающий тем самым возможность на равных правах вступить в каламбурную игру с полнозначно бытийственным предикатом гамлетовского монолога (быть).