Александр Жарких – Другая жизнь (страница 2)

В конце концов, собаку, которая сидела без хозяина и коротко лаяла у мобильного телефона и кучки мужской одежды заметили…

– Ты смотри! Она ещё и гавкает на нас. Вон там охранник из фитнес-центра стоит, крикни ему, чтобы отогнал собаку от вещдоков, труп, может быть криминальным… Да, и записи с камер, которые у них на улицу торчат, надо потом посмотреть, – это уже давал указания тот, который курил, подошедшему к нему помощнику в штатском.

– Да уберите же эту собаку!

«Я же пёс!.. Тьфу ты! Да нет, не может быть! Ну какой я пёс?.. Я ведь, совсем не помню своего пёсьего прошлого, зато прекрасно помню человеческое… Так, ну вот же мой телефон? Сейчас самое время позвонить… Кому?.. Кто мне поверит?..

«Ну вот, я уже уверенно вписываюсь в картину окружающего меня абсурда. Добротный сюр как цитата из какого-то фильма…» – мелькнуло в голове. И не похоже это на приступ белой горячки несмотря на обилие схожих деталей. Ощущение бреда усиливалось. Растление мозга какое-то! И очень напоминает внутренний туризм – ну это, когда крыша поехала. – Злился-то я прежде всего на себя: хрен с мочалкой знает, где так нагрешил. Нет, тот, который без мочалки, наверняка, тоже ничего не знает.

До этого жизнь у меня была вполне нормальная. Не собачья… Хотя по человеческим меркам…Я родился в Москве, учился там же. Выучившись непонятно на кого, работал – там же, в общем-то, непонятно кем. Вроде бы что-то делал на работе, говорили даже, что-то хорошее. Главное – на работу ходил и деньги получал. Родители своевременно одарили меня однокомнатной квартирой в Новой Москве, но тоже, район был такой – непонятно где, на самом деле. Много специфики. Из нового: хулиганов менты там тоже обычно принимали за людей.

Я любил родителей, по-своему любил, но они в это почему-то не верили. Я не любил своих соседей, и они в это верили, но это – чистой воды снобизм. Они были просто другие. Мои соседи, да. Время шло и сначала активно, а потом не очень, я начал искать женщину для дома, для семьи. Всё там же, в Москве и ближайшем Подмосковье. То есть, непонятно где и непонятно у кого. Поиски затянулись. Так и не женился. Может быть я боялся , что когда-нибудь мне скажут: «Дорогой, я беременна, скоро у нас будет серая жизнь, разрушенные мечты и много кредитов». Или просто не хотел, хотя, если бы ситуация совсем вышла из-под контроля, готов был. В общем, в связях состоял, но замечен не был.

Ещё были мечты разбогатеть. А у кого их не было? Хотя, бывали и моменты, когда совсем не хотелось жить, а умереть к чертям собачьим. Но, видимо, благодаря моей начитанности спасало понимание, что планировать непродолжение собственной жизни – это какое-то страшное извращение. А извращенцев я не любил. Или – это у меня самого было такое извращение от постоянного внутреннего страха. Перед своей «правильной» жизнью. Постоянно хотелось чего-то другого, яркого и запоминающегося.

Друзья? – Друзей было мало. Как-то коротко теперь стали дружить люди. Подружат, подружат, поездят с тобой на шашлыки, на модные тусовки, приучат к себе, налайкают в чатах всякого, а потом незаметно исчезают. Общение в соцсетях, наверное, потому так и стало популярно, что его можно в любой момент оборвать. Причём, иногда на самом интересном месте. Такое общение сродни асфальту на наших улицах – все им пользуются, широко, ровно, плоско и ненадолго, так, сходить прогуляться немножко. Теперь-то я знаю, что жизнь тоже можно в любой момент прервать. И тоже – на самом интересном месте.

Иногда, мне даже казалось, что я жил не по своей воле, а больше по желанию родственников. Им всегда что-то от меня было нужно. Даже, когда мне самому это совсем не было нужно…Нужно было, чтобы я закончил школу, а потом и Универ. Хотя школа у меня была такая, что никакую теорию Дарвина там преподавать было не нужно. Межвидовая борьба и происхождение от обезьян были совершенно очевидны. Универ тоже скорее удивлял, чем радовал. От всего этого во мне накапливалась какая-то латентная истерика протеста и появлялось депрессия, от которой хотелось запереться дома. Но депрессия – это когда хочется домой, а ты уже дома. В итоге мне уже не хотелось менять мир, и даже не хотелось построить какой-то свой, основанный на понимании между людьми, альтруизме, доброте, юморе и взаимовыручке. «Как же хорошо, что я вырос. И мне уже не надо вставать в школу в восемь утра» – думал я, вставая на работу в семь утра и боясь опоздать. Накопились по жизни уже и некоторые плохие воспоминания, но память, как у всех, старалась стереть их, чтобы потом не оцарапаться обо что-то страшное.

Я не любил толстых, и не хотел видеть себя таким в зеркале. Поэтому, чтобы не покупать новое, иногда приходилось ходить в спортзал. Но разглядывание тамошних интересных женских форм мне тоже быстро надоедало, тем более, что некоторые из этих женских форм отнюдь не возражали против разглядывания их в моей домашней обстановке. Ну и слюна никогда не лилась у меня от этих форм по асфальту ручьём. Обходилось как-то всё без обещаний поездок на заморские курорты и одевания в дорогое, а также без покупок слишком золотого.

Я не любил петрушку, кинзу, чеснок и когда мясо пыталось застревать в зубах. Стоматологов я тоже не любил, но не потому, что больно, а потому что дорого. Не любил, когда люди не знали ни одного иностранного языка. Или, наоборот, слишком хорошо знали русский «специальный», успев где-то постигнуть всю его ароматную глубину и непредвзятость. Я называл таких «приматами», за то, что в общении они совершенно не могли обойтись без мата. Временами я любил водку и её суррогаты, но коньяк и виски любил всё-таки больше, потребляя их по-всякому: в медленном и быстром исполнении. Суббота обычно проходила у меня хорошо, пока я не понимал, что это уже и не суббота, а воскресенье. Опохмеляться тоже приходилось и медленно, и быстро, в зависимости от ситуации. Дома утром кофе готовил сам в модной кофеварке. Но он почти всегда получался так себе, среднего рода. А иногда это действительно были пять минут горячего счастья и можно было снова собираться жить дальше. Поэтому я любил хорошие книги и не любил плохие фильмы. Сам иногда порывался что-нибудь написать.

Дома я удерживал своё внимание на обычных вещах: на телевизоре, когда в нём шевелился наш незатейливый футбол, или какой-нибудь американский блокбастер пытался поразить меня спецэффектами, на еде, когда мне её кто-нибудь вкусно готовил, на сексе, если он был. Но деньги и женщины с трудом удерживались в моих руках. Женщин я называл «организмами», а деньги «бабками». А самих бабок называл старухами. Так почему-то привязалось к моему языку. Когда я по телефону небрежно хвастал перед кем-нибудь из приятелей, то получалось примерно следующее: «Привет. Слушай, ко тут мне вчера такой организм из Воронежа заехал! Фигуристая девочка! Переписывались в «Одноклассниках», а тут бац, и сама приехала…». Но когда этот приятель торопился называть эту девочку ёб…ной чернильницей, я всегда активно протестовал.

Собак я не боялся, дворовых иногда подкармливал, но в доме никогда не держал. Сам чувствовал себя иногда последней собакой и скотиной, а иногда даже деревом у подъезда в состоянии подпития. Детей и других домашних животных так и не завёл. Наверное, мне пока хватало «организмов». А было уже за далеко двадцать, совсем близко к тридцати… Вот у соседа по лестничной клетке была собака, достаточно милая молодая боксёрка, но мне её было жалко. Сосед был такой, что совсем не собирался завязывать с матом и бороться вместе со мной за культуру речи. Поэтому его собака думала, что «бл…ть» – это такая команда. После неё она всегда садилась, поджимала хвост, и виновато опускала голову. Впрочем мне было жаль эту собаку отнюдь не из-за того, что её частенько крыли матом, а из-за того, что у всех собак имелся один недостаток – они почему-то верили людям.

В общем, я был почти счастлив, не замечая этого. Будучи здоровым и во многом правильным городским человеком, который бумажки бросал только в урну, ел бутерброды с колбасой, и был каждое утро денежно напуган, но к вечеру обычно успокаивался, пообщавшись с такими же, как сам, которые жили только на основании собственного СНИЛС и некоторых других почти предпенсионных документов.

Я искренне ненавидел городской транспорт вообще и метро в частности, за то, что это далеко, глубоко и неправильно, особенно когда приходилось всё время стоять в вагоне, периодически цепляясь за потные поручни из нержавейки. И хотя в своё время была возможность сэкономить на собственное средство передвижения, пересилило пристрастие к удовольствиям. Не слишком сомнительным, но и не слишком бесспорным. Покуривал иногда травку и спайсы, погуливал с женщинами, у которых после утренней давки в транспорте остатки помады оставались на губах и стрелки не размазывались по лицу, а после этого ещё и оставалось желание примерять голову нового мужчины к своей подушке.

Иногда я даже чувствовал себя честным и порядочным человеком. А что? Не привлекался, не судился и никому особенно не завидовал. И мне пока нравилось жить в образе шалопая и повесы. А тут такое!.. За что?.. Ну подшутил я один раз над собакой, решив приколоться, стоя в небольшой очереди в пункте выдачи Озон. В ногах у всех, кто стоял в очереди, нервно тёрлась небольшая декоративная собачка. Я вдруг и сказал красивой девушке, у которой в руках был поводок: «Скажите, вы её здесь, на Озоне заказывали, да?» Девушка обернулась и тоже схохмила, улыбнувшись мне: «Да, здесь. Но я присматриваюсь пока. Наверное, возврат сделаю…» Жаль, приятное знакомство так и не состоялось. Получив что-то из косметики, девушка потом быстро ушла вместе с собачкой, так и не дождавшись меня.