Александр Зайцев – Парад парадоксов. Книга 1: Парадокс осколка (страница 3)
Эдвард отшвырнул книгу. Она упала на пол с глухим ударом, раскрытой на зловещих страницах. Он вскочил, отступил к двери, натыкаясь на стул. Воздух в кабинете стал непригодным для дыхания. Каждая молекула казалась пропитанной этими словами, этой предсказанной смертью.
Он знал Эвелин Кларк. Добрую, болтливую женщину, которая всегда вспоминала его покойную мать. Она приходила в библиотеку за кулинарными книгами.
Это не предсказание. Это приговор.
Мысль пронзила его с леденящей ясностью. Книга не предупреждала. Она констатировала. Как отчёт о уже произошедшем событии. Только события эти ещё не случились.
Его взгляд упал на раскрытую книгу на полу. Страницы лежали неподвижно. И тогда он заметил ещё одну деталь.
В нижнем углу страницы с описанием смерти Джона Эйбра стояла дата. Сегодняшнее число. А рядом – время. 8:30 утра.
Эдвард взглянул на часы. 8:17.
Тринадцать минут.
Безотчётный, животный ужас поднялся из желудка и сжал горло тисками. Он не думал. Он двигался. Схватил с вешалки поношенное пальто, на лету запихнул книгу в глубокий внутренний карман – она туго в него влезла, будто не желая покидать своё место – и выскочил из кабинета.
Он мчался по утренней библиотеке, где пыль ещё висела в косых лучах солнца, не замечая ничего. Цель была одна – Элм-стрит, 14. Он выбежал на улицу, врезаясь в холодный осенний воздух, и побежал, не обращая внимания на удивлённые взгляды ранних прохожих.
Под стоячий камень… – застучало в висках в такт бегу.
Нет. Не сейчас. Я не камень. Я должен успеть.
Он бежал, чувствуя, как книга в кармане тяжело бьётся о бедро, словно второе, чужеродное сердце. Каждый удар отдавался в кости. Он бежал, не зная, что сможет сделать. Но зная, что не может не бежать.
Время, которое текло в тишине кабинета так медленно, теперь неслось с бешеной скоростью. Он свернул на Элм-стрит, увидел аккуратный домик под номером 14. Ворота в сад были приоткрыты.
8:29.
Эдвард, задыхаясь, влетел в сад. Влажный утренний воздух пах землёй и гниющими листьями. И ещё чем-то… сладковатым и гнилым. Он знал этот запах. Запах разложения.
«Мистер Эйбр!» – хрипло крикнул он, продираясь мимо голых кустов.
В глубине сада, у высокой кирпичной стены, рос огромный куст гортензии. Его соцветия, когда-то пышные и синие, теперь были бурыми, сморщенными, цвета ржавчины и пепла.
И под ним, неестественно скрючившись, лежала фигура в клетчатой рубашке и подтяжках. Одна рука была закинута за голову, другая – сжата в кулак. Из кулака высыпалась на тротуарную плитку горсть влажной, чёрной земли.
Эдвард замер в двух шагах. Время остановилось. Он смотрел на открытые глаза Джона Эйбра. Они были полны не ужаса. А бездонного, ошеломлённого удивления.
Ровно в 8:30 с соседнего участка послышался скрип калитки и чьи-то шаги. Садовник. Майкл.
Эдвард отпрянул в тень старого кедра. Он видел, как мужчина в рабочей куртке приближался к кусту, насвистывая.
Он не мог быть здесь. Не мог. Что он скажет? «Я знал»?
Он повернулся и, прижимая к животу книгу, которая вдруг стала невыносимо тяжёлой, почти раскалённой, побежал прочь. Он бежал, не оглядываясь, а в ушах у него звенел тихий, насмешливый шёпот, сливавшийся со звуком его собственного бега:
…шел… кро… ми… не может… убежать…
И теперь он понял, что это значит.
«Он не может убежать».
Он бежал по улицам Оукхэма, а за спиной у него уже звучал первый, далёкий, пронзительный крик садовника, нашедшего тело. Крик, который ознаменовал начало. Начало всего, что было описано на следующих страницах.
А книга в его кармане тихо пульсировала, согреваясь от его паники, напитываясь ею. Первое предсказание сошлось. Механизм был запущен.
И следующей в списке была Эвелин Кларк.
– —
УТРО В ПЕКАРНЕ
Пекарня «Свежий хлеб» на углу Элм-стрит и Тисовой открывалась в шесть утра. Миссис Грэйвз, грузная женщина с вечно красными от жара печи щеками, уже выкладывала на прилавок первый противень булочек с корицей, когда дверь звякнула колокольчиком.
Вошел Эдгар Хейз, местный почтальон, с сумкой через плечо и газетой в руках.
«Слыхали, миссис Грэйвз?» – спросил он, не здороваясь, протягивая газету. – «Джона Эйбра нашли мёртвым в саду. Сердце, говорят. Но соседи шепчутся, что лицо у него было… ну, будто он увидел чёрта».
Миссис Грэйвз перекрестилась, отставляя противень. «Господь с вами, Эдгар. Джон был хорошим человеком. Пил только по праздникам, в церковь ходил…»
«Да я ж не про то, – перебил почтальон, понижая голос. – А про то, что его жена, бедняжка, вчера в аптеке была. Говорит, не помнит, как они познакомились. И фотографии их свадебные… выцвели. Будто старые стали на пятьдесят лет, хотя снимку-то и десяти нет».
В пекарне повисла тишина. Только муха билась о стекло витрины, тщетно пытаясь вырваться на свободу.
«Бывает, – неуверенно сказала миссис Грэйвз. – Фотографии портятся от солнца…»
«От солнца, говорите? – Хейз покачал головой. – А ещё говорят, в бакалейной лавке что-то неладное творится. Стекло там какое-то… Мистер Хендерсон сам не свой ходит. Заколотил дверцу холодильника досками и никого к ней не подпускает».
Миссис Грэйвз медленно опустилась на табурет, забыв про булочки. «Эдгар, вы меня пугаете».
«Я сам напуган, – признался почтальон, забирая газету. – Сначала Джон, теперь это… Третье странное дело за месяц? Шериф говорит – газ на старых шахтах. А я вам скажу: не было там никаких шахт».
Он вышел, оставив дверь открытой. Холодный осенний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом корицы, и миссис Грэйвз показалось, что в этом воздухе есть что-то ещё. Сладковатое. Металлическое. Чужое.
Она перекрестилась снова и пошла закрывать дверь. На улице было тихо. Слишком тихо.
– — Глава 3. ЦЕНА ПОЛОВИНЫ
Три часа. У Эдварда было три часа до того, как Эвелин Кларк должна была войти в бакалейную лавку «У доброго соседа». Три часа между подтверждённой смертью Джона Эйбра и новой, описанной в деталях.
Он сидел в своём кабинете, запершись. Книга лежала перед ним, раскрытая на зловещей странице. Текст о миссис Кларк пульсировал перед глазами, отпечатываясь на сетчатке. Он прочёл его сотню раз, выучил наизусть, как заклинание – или как приговор.
«…отражение улыбнётся ей – широко, до ушей – и помашет рукой на прощание…»
Эдвард сжал кулаки. Нет. Он не позволит. Он не был стоячим камнем. Он будет водой, которая огибает препятствие. Он изменит течение.
Но как? Позвонить в полицию? Сказать, что в лавке заминировано молоко? Это лишь отсрочит неизбежное. Нет. Нужно было атаковать саму причину. Тот самый момент в сценарии. Нужно было… вырвать страницу.
Мысль пришла внезапно и ошеломила своей простотой. Он не мог уничтожить книгу – она была слишком реальной, слишком тяжёлой. Но он мог попытаться не дать этому конкретному абзацу стать реальностью. Концентрируясь не на спасении Эвелин, а на уничтожении зеркального перехода.
Он закрыл глаза, положил ладони на открытую страницу. Кожа книжного листа была странно тёплой, почти живой.
«Не получится, – прошептал он. – Это безумие».
Под стоячий камень вода не течёт.
Голос отца. Но теперь он звучал не как укор, а как вызов. Камень – это книга. Вода – это он. Его воля.
Он начал дышать глубже, пытаясь унять дрожь. Он представлял. Не счастливую Эвелин, уходящую с покупками. Он представлял само стекло. Холодильник для молока. Зеркальную дверцу. Он представлял, как в решающий миг, когда отражение должно было отделиться, стекло мутнеет. Тускнеет. Становится непрозрачным, матовым, как старый лёд. Не отражает ничего. Ни улыбки. Ни прощания.
Он сидел в кабинете, глядя на раскрытую Книгу, и время текло странно – то ускоряясь, то замедляясь, как испорченный кинопроектор.
Секунды падали в тишину, как капли воды в ведро – кап, кап, кап. Он считал их. Сто двадцать три секунды до того, как она войдёт в лавку. Сто двадцать две. Сто двадцать одна.
За окном шумел ветер, гнал по улице пожухлые листья. Эдвард смотрел на них и видел не листья, а лица. Лица людей, которых он мог бы спасти, если бы был другим. Если бы не та ночь. Если бы не мальчик на дороге.
«Перестань», – приказал он себе. – «Думай о зеркале. Только о зеркале».
Он закрыл глаза и снова представил стекло. Не просто стекло – огромную, холодную поверхность, в которой отражается весь мир. И в этом мире, в отражении, стоит Эвелин. Живая, целая, с пачкой тмина в руке.
А рядом – другая Эвелин. Та, что в стекле. Она уже улыбается. Улыбка растёт, ширится, занимает всё лицо, вылезает за пределы губ, за пределы щёк, за пределы стекла…
Нет! Не думать о ней! Думать о том, как стекло становится мутным, непрозрачным, мёртвым.
Он вцепился в этот образ, как утопающий в соломинку. Представил, как на стекло наползает белая пелена, как иней, как туман. Представил, что за этой пеленой ничего нет. Ни отражения, ни улыбки, ни смерти.
Время остановилось совсем. Тишина стала абсолютной.