Александр Зарубин – Жена мертвеца (страница 57)

– И что? – спросил Григорий.

Мысленно, холодея внутри – соображая, сколько безобразий во дворце может учинить бестелесный, но ехидный до невозможности призрак.

«А ничего... Красивая она у вас. Мило улыбается. Людям и на приёмах... А потом двери на замок и воет, как самая обычная баба. А у нас говорили – ледяная царица мракобесия, бессмертный ужас ночной».

– Э-эх, – выдохнул Григорий, ёжась от внезапного холода.

Проклятый «Ракш» привёз горе даже туда, во дворец. Голос Катерины внутри согласно прозвенел колокольчиком, тихо, печально.

– Ладно, давай по нашим делам, – проговорил Григорий, почесав в затылке.

Выдул колечко дыма – оно полетело над крышами к университету, от громовой башни налетел ветер, порвал и развеял его. По показаниям Сеньки – чернокнижием и вызовом демонов баловался кто-то из университетских. Хотя это не показания, конечно, смех один. «Имя наше, да на аллеманский манер выворачивается» – под такое описание подходят почти все люди западного происхождения – от дурацкой манеры выворачивать чужие имена на русский манер спасся пока только майнхерр Пауль Мюллер. Ну и глубокоуважаемый метр Грегор «Могильная плита» Бастельро. А если с другой стороны подойти? Марджана с медицинского, Кара с юридического, Эдерли – геомаг, Сенька вообще до распределения по факультетам сбежал, Дуванов, мать его – этот вообще просто так при университете околачивался.

«И что это нам даёт? – думал Григорий, выдувая ещё колечко дыма из трубки. – Да хрен нам это даёт, спелый и в обе руки, как порой говорит на слободе светлейшая боярыня Зубова. Доставая ухват для вразумления, принявшего лишку Пахом Виталича. Ну разве что милсдаря ректора и совсем старших преподавателей можно исключить – они чужих знают мало, главным образом со своими общаются. Но остаются средние и совсем младшие, для которых университет выкупил целую улицу в ромейском квартале».

Как раз на эту улицу Григорий и глазел с крыши-рынка сейчас. Впрочем, после всех переделок и достроек, ромейский квартал – это уже была фактически не улица, а один большой, очень длинный дом, примыкающий к западной стене, меж двух смотровых башен университета. Большой и очень длинный двухэтажный дом со скрипучей, увитой зеленью галереей вокруг этажей и горгульями, сидящими на красной черепичной крыше. Весь заполненный около и просто научным людом, он шумел, как пчелиный улей, галдел разом на ста языках, живых и давно уже вымерших, учёные дамы и господа перекликались с резных балконов, балакая и споря между собой. На научные и не очень темы, порой тихо, порой буйно, ругаясь, махая руками и совсем не научно повышая голоса. Ну разве что стенка на стенку там не дрались, к большому неудовольствию Григория.

«Подкинуть идею, чтоль?» – пробежала ленивая мысль.

Катерина явно сообразила, про что он думает, и меж ушами хихикнула.

– Давай к делу. Там что-то есть? Может, видишь чего?

«Не-а... Не знаю», – зазвенело меж ушей.

Григорий только плечами пожал, отметив неуверенные нотки у призрака в голосе. Призрак почему-то впадал в панику при мысли о собственном деле, помогать или хотя бы говорить толком – отказывался. Бесило... Но и давить было жалко по-человечески. Лучше уж просто, когда Катька в голове просто блажила, как недавно на рынке. Раздвигалась, и хоть как-то пряталась тяжёлая, оставшаяся после отъезда Варвары тоска. Скорей бы на линию – а хрена, махбаратчик сказал ясно – теперь через труп. Чернокнижника. Ну и убийцы Катьки, «комара» заодно, надо как-то исхитриться, пришить их обоих суровой ниткой да вместе, под одно слово и дело отдать.

Внизу во дворе научного дома мелькнула чёрная, с лиловым отворотами искра, высокие каблуки нетерпеливо постучали по каменной кладке. Кто-то из великих прошёл по делам, и научный дом затих, балконы и галереи опустели на миг, все попрятались в страхе. Потом загудели снова, всё пошло своим чередом. Попросить что ли его ещё раз пройти? Да, нет, терпимостью к идиотам великие традиционно не отличаются. Или кликнуть своих, зареченских, позвать махбаратчика, да обыскать научный дом просто, по беспределу? Чернокнижный круг – не иголка, найдём... Ага, только университетские ворота всяко поближе будут, студентов свистнут – те за зачёт и хоть домового, хоть лешего из дома вынесут. На строго научной основе и также строго – ногами вперёд. Думай, башка, дальше...

Катька в голове ехидно поинтересовалась:

«Думаешь так, что скоро дымиться будешь, и как самовар пыхтеть. И где много раз обещанная оной башке меховая шапка с ушами? А то не лето уже».

Григорий поёжился – в самом деле, утренняя ясная и безветренная погода закончилась, нагнало облаков и сырости, ещё не дождь, но уже и не сухо, а осенний ветер продувал до костей. Оглянулся, очень кстати увидел бредущего мимо разносчика, даже вниз с крыши спускаться не придётся. За спиной, на лямках – блестящий, медный, уютно дымящийся самовар, его длинный нос с краником удобно выведен слева, под самую руку. Под правой рукой, в сумке стопка чёрных чашек-пиал, на шее, гирляндой, висят крутобокие, румяные, ароматно пахнущие маком баранки. Бесформенный серый армяк с широкими рукавами, примятая шапка, обмотки на ногах. Лицо – взгляд Григория скользнул по нему мельком, отметил тяжёлые, словно топором рубленые складки, густые брови полкой, массивный, бритый до синевы подбородок, висячие, сединой тронутые усы. В голове – неопределённо – зазвенел Катькин голос.

Григорий улыбнулся, и разносчик дёрнул усами в ответ. Две медных полушки, чашка, чёрный, тягучий, вкусно дымящийся чай. Согрелся, перемигнулся с разносчиком, улыбнулся, выпил степенно, по обычаю, с поклоном вернув пиалу. Под тихий смешок Катерины между ушей – не утерпел, потянулся украдкой к баранке из связки. А то чего она тут висит, смущает масляным блеском глаза, вся такая из себя румяная и крутобокая?

Внезапно – получил по рукам, глаз и реакция у седоусого оказалась что надо. Развёл руками, рассмеялся, кинул ещё полушку – за беспокойство, тот внезапно улыбнулся в ответ. И ушёл. Звоном между ушей – тихий, задумчивый голосок Катерины.

«Гришь, присмотрись к нему».

– Чего?

«Так... Я...» – звенящий голос Катерины запнулся, брякнул тихо и неуверенно, ну тут Григорий, напрягшись, вспомнил и сам.

Действительно, когда тырил баранку – разносчик взмахнул рукою, и рукав ветхого армяка разошёлся по шву на миг, открыв голую, перевитую узлами мышц руку. По запястью там змеились странный, изломанного вида узор. Цветные линии, вроде – уже виденные, только непонятно когда. Григорий весь подобрался, завертел глазами, оглядывая плоскую крышу. Колонны, укутанные рогожами деревья, кусты в кадках, полотнище навеса, провисшее и хлопающее на ветру, косо сбитые из досок лотки, палатки, торговцы в пёстрых халатах, раскладывающие немудрёные товары на вытертых цветастых коврах. Разносчика уже не видно. Хотя нет, впрочем, вон, за бухарским развалом, у лестницы слышны голоса. Суровые, издёвкой звенящие голоса.

Григорий свернул за угол, потом снова, за полог, повернулся и увидел их.

Разносчик снял самовар, разводя руками – что-то робким голосом говорил, отбрехиваясь от парочки наглых хмырей в синих, расшитых по-попугайски епанчах рыночной стражи. Разговор вальяжный до хамства с одной стороны, тихий и запинающийся с другой. Парочка – люди рыночного головы, то есть эпарха, тьфу ты, гадость, рынок формально относился к ромейскому кварталу, и чины местные звались соответственно, по обычаю. Один здоровый, толстый, поперёк себя шире, другой мелкий, с крысиным и хищным лицом. У Григория на глазах они довольно умело – привычно, явно, судя по лицам – взяли разносчика в клещи, прижал в угол и напирали, неся скороговоркою всякую чепуху тому в оба уха – лицензии, мол, местовое не плаченное, разрешения в развёрнутом виде предъявить, а почему подпись кривая и так далее. Григорий бы уже давно в морду дал, а разносчик – потерялся, отмахивался, показывая какие-то лиловые, вытертые на сгибах бумаги, потом сник, опустил голову, полез за пазуху за кошельком.

Стражники оскалились. Григорий тоже, рывком приблизился, рявкнул, улыбаясь по-волчьи:

– Эй, чего пристали к человеку?

– Отвали, – посоветовал толстый, лениво повернувшись

Мелкий – явно более опытный – сманеврировал, уйдя за спину ему. Рожи у обоих – Григорий легко подходил усмехаясь, чувствовал, как сами собою сжимаются кулаки. А ведь эти рожи указом приравнены к царёвым стрельцам, и жалование у них соответствующее. Очень хотелось достать пайцзу и дать с ходу обоим по морде – сдержался, с усилием, на рынке и свои пристава есть. Рявкнул весёлым, у махбаратчика подсмотренным манером:

– Как стоишь, тетеря! Есть мнение, что твоя рожа печалит Ай-Кайзерин.

В ушах звоном – внезапно, голос Катерины сорвался на крик. Разносчик встрепенулся на этих словах. Рванулся, с маху, толкнул стражников в стороны, перепрыгнул прилавок и пустился бежать. Вихрем, скрылся из вида, лишь тень мелькнула у лестницы вниз. Григорий – не думая, на инстинкте, подхватил с полу оброненный кошель, ткнул пайцзой в нос оторопевшей страже, рявкнул скороговоркой и матерно: брошенный, мол, самовар охранять, баранки не трогать, посчитаны, вернусь – спрошу за каждую, лично и во имя Ай-Кайзерин.