Александр Зарубин – Жена мертвеца (страница 49)
Подобрался – внезапно, сообразив, что совершает дурь. Сейчас начнётся погрузка. «Аметист» взлетит самое малое часа через три. Сеньке – если он действительно собрался бежать на нём – время и появиться. Шагнул к лестнице соображая. Мысли прыгали, метались как в лихорадке. Успеть раньше махбаратчика, перехватить Сеньку на поле, между людской толчеёй яма и воздушной гаванью – заманчиво. Надежды мало, но есть. Увы, приметный золотой кафтан давно плавает в Суре-реке, и один всевышний Господь лишь знает теперь, на что может быть похож беглый варнак Сенька Дуров...
Он успел спуститься до половины, когда – внезапно, звук хлестнул ударом молнии по ушам – забил в набат большой колокол воздушной гавани. Протяжно, глухим долгим звуком завыла труба, люди на поле, вокруг «Аметиста» – забегали, натягивая канаты. Корабль вздёрнул носом, сердито, негодующе заскрипел. Григорий, ахнул, увидев, как его тащат обратно, в ангары. Муаллим взмахнул руками – молния погасла, взлётное поле погрузилось во тьму. По ушам – молотом – ударила тишина. Полная, непривычная тишина, ветер стих, оборвав музыку поющего дома на полутакте. Потом ударил вновь, сильно, выбив воздух из лёгких. Уже другой, западный, пропитанный резким, дерущим горло духом электрической магии. Облака в небе лопнули, разошлись, как ветхая рубаха по шву. Во тьме сверкнули россыпью звёзды – и яркие, двумя косматыми шарами света – огни. Бортовые огни, зелёный на левом крыле и кроваво-красный, свирепый – на правом...
«Гришка, берегись! Ложись, падай, прячься!» – забился, заорал меж ушей испуганный голос Катерины.
С усилием, стиснув перила до боли в пальцах – но Григорий всё-таки остался стоять. Уговаривая себя, что Катька судит по старой, военной памяти, прилетевший корабль был явно свой и выполняет не боевой разворот, а внезапную, вне сроков, посадку.
Вот пятна света легли на поле, вот тень с неба накрыла их. Корабль вырос, на глазах стал огромным, закачался, цепляясь за землю нитками посадочных тросов и якорей. Люди на поле забегали, притягивая его к земле. Григорий резко, сквозь зубы, выдохнул, на миг замер, любуясь величественной картиной. Воздушный корабль, на нём причудливой каллиграфической надписью вдоль килей выведено название: «Ракш». Его царского величества корабль – тяжёлый, дальнего лёта. Видавший виды – на баллонах следы разрывов и латок, одна из гондол распорота и починена, похоже, прямо в воздухе и без посадки, кое-как. Там на поле – спустили трап.
Григорий набил трубку, закурил, смотря с интересом, что будет дальше.
Вначале «Ракш» выгрузил раненных – много, их выносили из гондол на руках, грузили бережно на звериные спины. Долго, потом обоз под флагом змеи и чаши отъехал, потянулся к воротам воздушной гавани. Скрылся из виду. Воздушный корабль качнулся, приподнимаясь на якорях. Под гул трубы – Григорий трижды сморгнул, соображая – откуда на лётном поле мог взяться мамонт. Воздушные корабли – они хрупкие, мамонты – любопытные, и сводить одно с другим глупо и указом строго воспрещено. Вот только фонари и лампы на поле сверкнули, добавив света, от зверя, отблеском, пошёл молочный, мерцающий блеск. Не просто мамонт, а белый, с шерстью мерцающий и по лунному светлой. Таких на всё царство – два десятка, из них в столице постоянно – один. Собственный, его царского величества Песец, в смысле белый мамонт с забавной, лично Ай-Кайзерин придуманной кличкой.
«Ой, мамочки, полный какой, пушистенький... Царица что ли?» – прозвенел в голове Катькин голос. Видимо, угадала его мысль. – Встречать, что ли, кого приехала?»
– Погодь, – прервал её Григорий, замирая – заметил, что платформы на спине зверя пусты. Воздушный корабль замер, качаясь в воздухе, с его борта на спину мамонта пошли разгружать длинные, продолговатые ящики. Гробы, затянутые чёрной, траурной тканью... Один, два, три... Белый мамонт глухо, торжественно взвыл, задрав хобот, ему эхом – от ангаров печально пропела труба. «Ракш» отдал якоря, закачался, поднимаясь обратно в воздух. С его борта глухо пропел ревун...
– Что за чёрт? – спросил Григорий, недоумённо, протирая глаза.
Спустился по лестнице, вышел на поле, огляделся, сморгнул, соображая, что делать дальше. Поле, огни вдали, за спиной – тенью вечно гудящий город. Увидел одинокую фигуру, чёрную на фоне ярких взлётных огней. Пригляделся, шагнул вперёд – узнал знакомую аккуратную бороду – махбаратчик. Улыбнулся, окликнул, взмахнув рукой:
– Эй, здорово. Не в курсе, что за дела?
– Тебе не положено знать. Иди на... То есть домой иди, сейчас всё равно – сегодня отсюда никто уже никуда не вылетит.
– Эй, ты чего? По-человечески же общались... – Григорий шатнулся было, потом в глаза плеснуло алой, тяжёлой злостью.
Потянулся, схватил махбаратчика за плечо. Тот рванулся, с непонятным бешенством – отбросил прочь его руку. Глаза его сверкнули огнём во тьме, чёрная такфиритская борода – разлохматилась, встала дыбом.
– Сказано – тебе не положено знать. Кот завтра на дубу мявкнет, пойдёт сказки сказывать, а ты слушай – объявит чего. А пока иди... К бабе своей иди, пока можешь, а с Сенькой я без тебя разберусь.
– Ну да, как же, объявит он, – рявкнул белый от бешенства Гришка, не хуже того мамонта, который Песец.
Но поздно. Махбаратчик уже развернулся, исчез во тьме. В воздушной гавани снова запел ревун. Взбесившийся ветер закрутил мусор вокруг, налетел, ударил со всех сторон разом. Григорий поёжился, на инстинкте – шатнулся прочь, подальше от открытого места. Тёмные плакучие ивы на краю поля, сверкающий чёрной лентой – вода канала вдали.
«В одном махбаратчик прав», – подумал Григорий, прячась под ивами.
Пробовал закурить – трубка всё не загоралась, огниво било удар за ударом впустую, ветер трепал, гасил с ходу едва тлеющий трут. Раз, другой, потом мышь-демон, фыркнув, вылезла на рукав, пустила язычок огня в чашку трубки.
– Хороший, – неожиданно улыбнулся ему Григорий.
Выгреб из кармана чёрный уголёк, пошёл кормить с рук малыша, тот довольно щурился, фыркал и пускал искры.
Отвлёкшись, снова встряхнул головой. Посмотрел на небо.
Стоило признать – непонятно с чего взбесившийся махбаратчик всё-таки был прав. Воздушную гавань внезапный прилёт «Ракша» взбаламутил так, что в ближайший день-два летать никто никуда не будет. А завтра с утра махбаратчик поднимет приказные записи, выяснит имя бедолаги-новика и...
И Сенька опять переменит кафтан и имя, заодно – натравит лозу Азура ещё на кого-нибудь. Просто так, чтобы не скучно было. Нет уж, хрена тебе!.. Скосился – над каналом две тени скользили в воздухе, словно танцуя в полумраке. Серебристые, из дыма свитые тени. Катька, конечно, зря пообещала Лейле от его имени, но...
– Думай, башка, думай, шапку куплю, – прошипел Григорий, выколотил трубку.
Мышь-демон довольно фыркнул, подобрав с земли уголёк. Птица скользнула в небе, без звука – спланировала, села на иву. Требовательно скосила на Григория большой чёрный глаз, постучала о ветку клювом. Птица была незнакомая, но Григорий увидел записку, привязанную к её шее.
Сорвал, развернул, напрягая глаза, вчитался в витиеватые арабские буквы:
«Салям алейкум тебе, дорогой, надеюсь – моя птица передаст это письмо и мой привет заодно тебе лично в руки. Я нашёл ответ на твой вопрос, ответ, который так и не удосужились дать тебе псы царского махбарата. Сын речного шакала разменял свой рубль на мешок лучшего ревеня, подлинный чинский жешьшень, и бутылку с настроем на заморском корне алоэ. Всё брал на рынке, в лавке у чинского торговца Линь Бяо, не торгуясь, что было очень глупо с его стороны. Надеюсь, это как-то поможет тебе, хотя я лично я не вижу смысла в этом. Но великий Аллах без сомнения, его видит и, молю бога, что он поделится с тобой крохами своей мудрости... А пока – с уважением и вечной благодарностью к тебе.
Скромный Юнус-абый, содержатель не самого плохого заведения в столице».
– Спасибо, – на полном серьёзе ответил Григорий, но птица исчезла уже. Зато подлетела, что-то звеня Катерина, тихо ахнула, вчитавшись в бумагу Григорию через плечо.
«Лекарства... Хорошие, но...»
– Кать, у него дома кто-то болел?
«Собака разве что... Нет... Ничего не понимаю... Рубль – и на лечение собаки?»
Так... Мысль сверкнула молнией в голове. Обернулся на каблуках, чётко, с поклоном перекрестился на горящие кресты воздушной гавани. Прошептал молитву святому Трифону, покровитель охотников – пусть выручает, раз легавой назначили. Повернулся ещё раз на каблуках, тихонько позвал Катерину:
– Так, Катька, милая, мне нужны твои глаза.
«Чего?» – растерянно прозвенел в ответ недоумевающий Катькин голос.
Григорий оборвал её резко:
– Сейчас. Мыслю – лети к речникам в слободу. Надо посмотреть, что там делается...
Что делается, что делается... Слава богу, призрак перемещался почти мгновенно, но вот понимал медленнее, а жаль.
«Первый час ночи, ясно, все добрые люди спят, – протянул голос Катерины в голове, гнусаво, подражая стражникам у рогаток. – Ночь и ночь, лампа горит, у рогаток сторожа кричат свою околесицу».
– У тебя дома как?
«Да всё тихо».
– А у Сеньки Дурова на подвории?
«Нет его там. Не надейся, вообще пустой дом. Даже собака не лает».
– Не лает? Это же замечательно, Катенька... Посмотри, пожалуйста, она там вообще есть?