Александр Зарубин – Жена мертвеца (страница 19)
Гул голосов летел со всех сторон. Университет шумел, галдел, шутил и спорил на десятке языков разом. Григорию – то ли настроил его таким образом этот знакомый, такой беззаботный и безбашенный гул, то ли улыбка Варвары сияла сейчас, в тумане как-то особенно солнечно – но Григория сейчас понесло. На байки. Про то, как первый царь подшутил над первым же царёв-Кременьгардским ректором, ставившим старый корпус по образцу Багдадского медресе – со стрельчатыми воротами в изразцах, просторным амфитеатром разом на тысячу сидений, фонтаном для прохлады в жару и без единой печки для обогрева. И про то, как старый Абд-аль-Рахман упёрся, и в первую же зиму наморозил над зданием университета ледяной щит – да такой толстый и прочный, что грозный царь Фёдор пришёл извиняться. Про то, как беглые Гейдельбергские геомаги спорили с беглыми же Исфаханскими физиками, на тему – чей коллегиум выйдет лучше. Красивей архитектурой, известней, да глубже в постижении тайны мира и бога Единого. В итоге лучше и красивей всех отстроили себе здание коллегиум зверского корпуса. Без всякой магии, топорами и без единого гвоздя. Потом запнулся: рассказать байку про учёного ромейского архитектора, призванного нынешней Ай-Кайзерин упорядочить это безумие – в приличных словах Варваре было решительно невозможно...
А жалко – на могиле бедолаги был изображён такой очень симпатичный и ласковый белый полярный лис и как раз сейчас они его проходили. Варвара улыбалась, глядя на его морду, и опять солнце проглянуло, рыжим зайчиком пробежало на её волосах. А вот между ушей у господина пристава – тонкий, колокольчиком, звон. Григорий оглянулся – резко, до боли в шее: среди однообразных студенческих чёрных кафтанов увидел щёгольский, жёлтый с золочёным шитьём. Светлые волосы, аккуратно подстриженная борода. Сенька Дуров, целовальник зареченский, этого-то как сюда занесло?! Григорий замер было, целовальник дёрнулся, тоже увидев его. Свернул в аллею меж раскидистых зелёных кустов, растаял, растворился в тумане.
Григорию осталось лишь выругаться про себя – дорогу тут же загородила толпа студентов так, что гнаться за целовальником было решительно невозможно. Первый курс, языковая практика, поэтический диспут, да чтоб его... Касыда против частушки, все весёлые, но матерные, пока лектор не слышит. Судя ядрёному акценту и боевому задору в обеих партиях – диспут обернётся дракой максимум через пяток строф-ходов. Ну их всех.
– Куда дальше? – спросила Варвара, слегка поморщившись и обилия неприличных строф.
А Григорий её неожиданно понял. Перед ним вовсе не домашняя барышня-боярышня, от крепкого словца в обморок падать приученная. Боевой маг… и она слышала все эти слова, когда полк с кровью и криками да бранью на вражеские пули и копья идёт. Там этим словам и место… а не щекотать слух да уста детишек, вообразивших себя взрослыми.
– Спросим.
– Кого? Университет большой.
– Есть тут один человек. Который всё про всех знает... Подождёте меня рядом в сторонке? Я недолго, на пару слов с ним перекинусь. Вместе бы к нему подошли, но боюсь, если не один спрашивать буду, а с кем-то приду – он не так откровенен будет.
За угол, двор-колодец между библиотекой и корпусами коллегиумов. Высокая арка, под аркой – широкий, заросший бурьяном двор, и пахнет тут каким-то особым запахом запустения. А на дальней стороне… То, что стояло на дальней стороне двора, по приказным спискам проходило как писчебумажная лавка майстера Пауля Мюллера. Но это по спискам, а по жизни – невесть зачем выехавший из аллеманской земли минхерр Пауль в университете очень быстро обжился, повесил на стену здоровый двуручный меч. А рядом – пояс, где висел второй, короткий клинок, в просторечии именуемый кошкодёром. И сообразил, что студенты и даже профессора питаются не только знаниями, а объездных голов, приставов и целовальников, смотрящих в городе за благочинием и «недержанием корчмы, блядни и зерни бесовской», по традиции принято прямо в воротах отоваривать Фомой Аквинским по голове.
В итоге поперёк арки легла здоровенная дубовая доска, на ней – трехвёдерный, алой медью сверкающий самовар, ну а старый цвайхандер повис на стене вместо вывески. Сам же минхерр Пауль встал за доску и пошёл торговать всем подряд «распивочно, раскурочно и на вынос». В торговле битый жизнью немец предусмотрительно не зарывался, нательных крестов, юбок и учебников физики в заклад не брал, со всеми, кем надо и полагается – делился. Да и к тому же исполнял «в нагрузку» свежевыдуманную в университете должность декана: то есть с дубинкой на плече и старым кошкодёром на поясе обходил по ночам корпуса, гоняя по углам игроков в зернь, влюблённых и силу нечистую. И травил байки за стойкою по утрам, под кружечку безуказного, но вкусного пенного.
Григорий к нему очень удачно сегодня зашёл. Как раз между обеденной байкой и вечерним обходом. Облокотился о стойку, подмигнул сидящему на бочке минхерру Паулю, улыбнулся, спросил:
– Как оно нынче, в чертоге знаний? Как дела?
Минхерр Пауль улыбнулся, сдул пену с дубовой кружки, шевельнул густой бровью в сторону и спросил:
– Какие именно дела? Короткое замыкание и шаровую молнию на втором этаже коллегиума аль-физис? Плохое настроение достопочтенного Бастельро-гази, профессора геомагии? Достопочтенный усад Аллауддинов снова не отпустил бедолагу на войну, но это, согласитесь, не повод кидать в почтенного ректора «могильной плитой» прямо на учебном совете... Коллективное заклинание, сотворённое ночью на третьем этаже женского общежития? С ведьмовским кругом, восковой куклой и прочими делами, которые пожилому, но доброму майнхерру Паулю пришлось по-быстрому заметать под ковры? Заклинание, между прочим, было на приворот. Да, да, старый-добрый ведьмовской приворот одного лохматого юнгхерра в жилецком кафтане наизнанку...
– Это супротив закона Божьего... – сказал Григорий, по-быстрому, опуская глаза. – и физического, потому и не работает ни хрена.
Уши словно загорелись огнём. Между ушей пошёл ехидно хихикать призрак.
– Ладно, юнгхерр, хорош вокруг да около, признавайся, к кому залез в этот раз? Кого старому Паулю завтра утешать за кружкой придётся?
– Ну, так уж и утешать... И вообще, пора и забыть – я уж и сам забыл, как давно сюда к вам в последний раз лазил. Ладно... тут Григорий замялся, почесал в затылке, постаравшись изобразить смущение.
Старый ландскнехт усмехнулся, смочив в пиве густые усы.
– Есть тут одна. Красивая, что мечта прямо...
«Чего»? – колокольчиком прозвенел Катькин голос между ушей.
«Не вру, Кать. Правда», – улыбнулся сам про себя Григорий и быстро продолжил:
– Как увидел – так себя забыл, что только имя узнать и догадался...
– Догадливый ты у нас юнгхерр... Тут «красивых что мечта прямо» – пять курсов и ведьмовской ковен. С кафедры-то хоть какой?
Вот тут Григорий задумался. На мгновение, потом с трудом удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу и не обозвать себя вслух идиотом. Катька говорила, что сукно получила в премию за перевод, значит, либо кафедра у неё была языковая, либо литературная. Но западные еретики в языках немощны, в восточных и южных – особенно. Будь языковая – у Катьки вся комната была бы в учебниках арабского и фарси. Значит, литературная, «младшего барчука» Колычева, но тот говорил, что не знает убитую. Интересно девки научные пляшут...
Подумал Григорий, ответил – почти наобум, испытывая догадку на прочность:
– С литературной...
Увидел, как густые брови Пауля Мюллера сходятся, услышал, как глухо брякнула дубовая кружка о стойку. Потом и сама стойка отодвинулась, вышла, скрипя из пазов. Противный звук. И рука у майнхерра Пауля тяжёлая.
– Та-ак... А ну-ка, юнгхерр, зайди-ка сюда, bitte.
Звон в ушах, резкий, сорвавшийся на крещендо, беззвучный Катин крик: «Осторожно!» Глухой «бум» удара, пролетевшего мимо плеча – и всё в один миг, один короткий удар сорвавшегося вскачь сердца. Григорий по-кошачьи зашипела, извернулся, пропустив удар мимо себя. Тяжёлый, как гиря кулак майнхерра Мюллера пролетел мимо.
– Дядко Пауль, ты что, охренел? – рявкнул Григорий, отшатнулся, разрывая дистанцию.
Старый ландскнехт не ответил. Демонстративно снял и отбросил в сторону пояс с мечом-кошкодёром. Поднял тяжёлые, в узлах костяшек, перевитые синими венами кулаки. Гришка дёрнул лицом, по волчьи оскалился, шагнул навстречу.
Сшиблись посреди коридора – слепого и тёмного, тусклый свет плясал по стенам, изгибаясь – ложился полосами на сжатые кулаки и злые, перекошенные злостью и яростью лица. Пауль шагнул беззвучно, ударил – с маху, двойкой, выбросив вперёд кулаки – тяжёлые, как кузнечные молоты. Григорий отвёл один, второй скользнул, на мгновение опалив плечо болью. Ударил в ответ. Катькин голос между ушей – зазвенел, забился певчей испуганной птицей. Кровь на губах, холодная, беззвучная ярость. Встречный удар, с маха – Майер принял его на сложённые кулаки, но не выдержал, пошатнулся.
«Ага», – подумал мельком Григорий. Рванулся вперёд, норовя ударить с двух рук, сбить потерявшего равновесие Майера. Ошибка! Выброшенную вперёд руку поймали, сжали в пальцах, словно в тисках, потом также, тисками, сдавило левое, по неосторожности подставленное плечо. Потом мир закружился – на мгновенье, взорвавшиеся резкой болью в спине. Гришкой просто и незатейливо ударили в стену, лицо Мюллера вдруг оказалось очень близко к его лицу.