Александр Зарубин – Волчья дорога (СИ) (страница 42)

— Не бери в голову, парень.

Зверь мотнул головой ещё раз, указывая на тело. Заскулил. Стрелок посмотрел на него, упрямо сжал губы, кивнул.

— Если хочешь знать, это вообще не ты.

Скулеж оборвался, зверь застыл, подняв голову. С вполне человеческим изумлением на лице — сейчас оно совсем не походило на звериную морду.

— Конечно. Не ты привёл его сюда, не ты заставил делать то, что он делал. Сам пришёл. Добровольно и в полном разуме. Не просто пришёл — прибежал, как люди говорили. Так что забудь. Один человек, если хочешь знать, не может причинить вред другому. Человек только сам себе может навредить.

Зверь заскулил ещё раз, подняв глаза изумленно и недоверчиво. Стрелок усмехнулся в усы. Мягко, как учитель в школе смотрит на балованного ученика.

— Истинно тебе говорю. Не может. Я в школе когда-то учился, жаль не выучился. Так что это все, — стрелок кивнул на стынувший на снегу труп, — это он, а не ты. Он выбрал эту дорогу, и он по ней шел. Сам. Добровольно и вприпрыжку. А что эта дорога ведет мне под пулю, или тебе в пасть — Бог судил, не мы. Видать, достал этот тип царицу небесную. Эх... Если бы было можно взять человека, вынуть мозги, промыть от глупых идей с мылом, а потом вставить обратно... — стрелок перекинул ствол на плечо, усмехнулся чуть грустно, — Говорят, иезуиты умеют. Я — нет. Так что делаем, что можем. То есть вынимаем мозги. Или бы ты хотел, чтобы этот хрен прошёл по своему пути чуть дальше?

Зверь попятился, мотнул головой.

— Вот и я о том. А лихо ты его. Хотя впредь не рискуй. Анну в зубы — и бежать. Мушкетный залп — надежнее ...

Стрелок обернулся. Сверкнул им в глаза жёлтый огонёк вдали, в окне казармы. Глухо лязгнул мушкет, взлетев и прижавшись к плечу. Пальцы стрелка — чётко в два коротких, выверенных движения взвели в боевое курок. С глухим стуком откинулась назад крышка у полки.

— Окно слева, на третьем этаже, — глухо проговорил стрелок, ловя срезом ствола невидимую, пока, точку. Зверь зарычал, собрался, напружинил ноги — к прыжку. Серый хвост взметнул снег.

— Окно видишь? Третье слева, второй этаж — твоё или моё? Что там за тень у окна?

Зверь зарычал. Глухо, яростно.

— Мужик какой-то, — с хищной улыбкой, присмотревшись, процедил стрелок, — нечего ему у меня делать. Да и у тебя, парень, тоже.

Чуть дрогнул палец, выбирая слабину на курке. Вдруг зверь мотнул головой — отрицательно, слева направо. Развернулся и зарычал. Махнул серый хвост , взвилась в глаза мокрая снежная крошка. Стрелок отшатнулся, затряс головой, опуская мушкет. Зверь сел на задние лапы, махнул хвостом — так крутит пальцем у виска человек. Потом махнул хвостом ещё раз — словно опоясал себя от левого плеча вниз и направо. Стрелок кивнул.

— Чёрт, чуть капитана не пристрелили. Ты прав, это же его комната. Спасибо.

Зверь кивнул. Совсем по-человечески.

— Пошли, — бросил стрелок. И они пошли, бросив майстера Фрайштика, помощника городского палача, там, куда привела его выбранная им дорога.

Чтобы под аркой, у казарменных стен напороться на капитана Якова Лесли. Капитан шёл по дороге, что вела из города в расположение. Весело, легко, несмотря на грязь под тяжелыми сапогами. Золотой офицерский шарф намок и тянулся неровной лентой — к поясу от левого плеча.

— Вы из города, герр капитан? — вместо приветствия бросил стрелок. Капитан кивнул:

— Да, весь день там провозился.

— Тогда, прошу прощения, но кто в вашей комнате сейчас?

— Не знаю, — коротко сказал враз посуровевший капитан, — давайте посмотрим.

Они поднялись — тихо, стараясь без нужды не стучать. Подергали дверь. Заперта. Стрелок пожал плечами. Капитан щелкнул ключом.

— Чисто тут у вас, герр капитан, — пробормотал под нос стрелок, оглядевшись. И коснулся пальцами лампы на столе. Стекло было теплым, медная проволока обожгла пальцы.

— Горела недавно.

Капитан кивнул, внимательно оглядел сундуки, стол и разбросанные тут и там бумаги. Вроде, ничего важного. Хотя... У окна, поверх старых карт и приказов валялся белый лист. Исписанный весь, мелким, бисерным почерком.

"Их Светлость, графиня Амалия передает капитану привет и просьбу не забывать бедную вдову..."

Стрелок бросил взгляд капитану через плечо, оскалился, коротко хмыкнул. Капитан кивнул. Рекомендательное письмо, с которым юнкер полгода назад поступил в роту. Валялось в бумагах, но — Яков помнил точно — совсем не здесь. Интересно, кому оно могло понадобиться?

3-22

Земляные работы

Через две недели роту из города попросили. Вежливо, власти ещё не успели забыть недавние дела, тихо, но очень настойчиво. Виной всему была, как ни странно Анна. Ну и Катаржина и прочие ротные дамы. И их импровизированный швейный цех. Дорвавшиеся до чистой и спокойной работы девки развернулись так, что местные портные враз остались без заработка. Цеховые достали дубины, и пошли разбираться. На полпути встретили Майера с приятелями, вежливо извинились и ушли назад, синяки залечивать. Один мастер вспомнил цеховые привилегии и попытался жаловаться фогту. В итоге, Рейнеке-юнкер получил строгий выговор за вытье на луну в неположенном месте, портной, с помощью Магды, вылечился от заикания, а капитан Яков Лесли озверел сам и строго приказал сержанту пресечь безобразия.

Сержант, твёрдо уверенный в том, что от работы дохнут исключительно кони, а рядовые лишь здоровей делаются, пресек безобразия самым простым способом. Взял у города подряд на ремонт часовни. И загнал туда работать Майера, Донахью и прочих нарушителей. За наличный расчёт. В итоге, кроме портных на роту пошли жаловаться ещё и каменщики. Капитан чуть было не попросил юнкера повыть на луну ещё раз, опомнился, сплюнул и велел выступать. Но через три дня. Время нужно было всем. Магде, Анне и девкам — закрыть заказы, сержанту — доделать и получить с фогта расчёт. И у Якова Лесли, капитана пехотной роты тоже осталось в Мюльберге одно незаконченное дело. И оно Якову не нравилось, от слова совсем.

Капитан запинал в себе желание собрать общий сбор и обсудить все ещё раз. Нет. Глупо. О таком не советуются. Только лично и только приказ. "На страшный суд колонной не ходят", — угрюмо подумал Яков и посмотрел в окно. День был ясный. Не день ещё — утро, солнечное. И небо синее, как будто уже весна. Она, конечно, придёт, скоро, но не сейчас. И не для всех. На плацу за окном крутилась обычная суета, опять проштрафившийся Майер тащил что-то тяжёлое, весело переругиваясь с своей кудрявой. Бритый. Яков даже сморгнул, подивившись на такое чудо. А потом спустился вниз, отловил сержанта и отдал приказ. Короткий, из одного слова: "пора". Сардж кивнул. Большего и не требовалось. Они знали друг друга слишком долго, чтобы говорить лишнее. Мимо прошёл Рейнеке-юнкер, с Анной под руку. " Все правильно", — угрюмо подумал Яков и ушёл к себе, избегая встречаться с парнем глазами. Пусть и дальше думает, что капитан Яков Лесли честный человек. Стукнула дверь.

— Благослови вас бог, капитан, — голос из-за спины. Элиза. Безумная с опаленными волосами. Волосы, правда, уже отросли а вот разум пока не вернулся. Никуда она из казарм не ушла. Боялась, а может, просто некуда. Капитан не ответил, даже не обернулся. Захлопнул дверь за собой. Сел за стол.

— За такое проклинают, обычно, — капитан посмотрел на окно и протянулся в сундук, за бутылкой и стаканом. Все равно, пока сержант не придет с докладом — делать больше нечего.

— Дерьмо ваш мир. Война честнее, — прошептал он. Булькнула в стакане мутная, как иные методы, жидкость. Капитан прищурился, посмотрел на свет. Мысленно прокрутил в голове, что будет потом говорить Рейнеке. А парень спросит, обязательно. И лучше пусть верит в официальную версию, про разгневанный народ, совершивший правосудие. А вот про то, как крутился отжатый капитаном печатный станок, наводняя улицы листками с рассказом про "страшное и ужасное преступление". Про то, о чем шептался по кабакам с местной уголовщиной сержант. Про то, что заливал родственникам казненных итальянец Лоренцо — про это парню знать не надо. Пока. Еще успеет насмотреться на всякое.

И с этой мыслью Яков выдохнул, медленно поднес стакан ко рту. И вздрогнул, услышав под окном стук копыт и конское ржание. Обиженно звякнул отставленный стакан, плеснула, разлилась по бумагам мутная местная водка. Яков глянул в окно. На плац, под хрип коней и солдатскую ругань въезжала карета. Изящная белая карета, запряженная четверкой лошадей.

"Какого черта, — мельком подумал Яков, — Не положено же. И как она заехала на таких колесах в эту глушь?". В карете распахнулась дверь, сверкнув золотом герба на солнце. Мысли сорвались, понеслись вскачь. "Какого черта я до сих пор не завёл слугу? И в каком из сундуков искать парадные туфли с пряжками? И как встречать свалившуюся на роту беду. Беду, хорошие новости в каретах не ездят. Хорошие новости ходят пешком, в лучшем случае трясутся на казначейской повозке"

Последнюю мысль Яков додумал уже на плацу. Солнце ударило в глаза, Яков на секунду зажмурился.

— Только не говорите, что ослеплены моей красотой, капитан, не поверю, — прозвенел в ушах царственный голос. Женский, ровный, уже слегка дребезжащий по стариковски. Яков открыл глаза. Ну, разумеется. Годы забрали у этой дамы красоту, оставив взамен царственный голос, осанку и блеск бриллиантов, скрывавших морщины. Старая знакомая, черт ее побери. Их светлость, графиня Амалия. Госпожа тёща имперского главнокомандующего. И теперь она даже не делает вид, что они с Яковом встретились случайно.