Александр Зарубин – Культурные особенности (страница 79)

— Назад, — рявкнул он еще раз, глядя, как еще одна такая дыра разворачивается в броне рядом с его головою. Бэха, сердито лязгнула коробкой, дрогнула и поползла прочь на задней передаче. Медленно, пока не скрылась обратно за холм. Вспышки выстрелов еще мигали вдали. Густо — с патронами у налетчиков было все хорошо. А с дисциплиной плохо — толку от стрельбы на такой дистанции чуть. Эрвин оглянулся. Над поселком плыл густой дым, густо, затягивая низкое серое небо. Черный, маслянистый дым, густой и плотный. Горел поселковый склад ГСМ.

«И будет гореть еще долго, — скрипнул зубами Эрвин, глядя на эту картину, — у Хуана этого добра… Кстати, как он?»

Каркнул с дерева ворон. Хрипло…

— Убит… Эрвин, Хуан убит… — прочла его мысли Ирина, — и мама Кураж… а собор взорвали.

— Суки…

Западный ветер разгонялся над озером, свистел над воронками, дул, прижимая к земле черный, удушливый дым. И небо сейчас — тягучее, серое, дождевое. Раньше он не видел такого здесь. Птицы кричали с небес, да глухая стрельба — резкое винтовочное так-так-так все билось в ушах, не утихало.

— Эрвин, птицы говорят — у Яго патроны кончаются.

— Пройдем… — ответил Эрвин, упрямо скрипнув зубами. Орлан спланировал вниз, сел у ног, клюя с земли сбитые колесами семечки. Склюнул, скривился, помотал головой. Под пальцами — Эрвин машинально полез в карман — по пальцам скользнула жесткая шерсть. Захрустели ветки, застучали шаги за спиной. Эрвин обернулся на звук и увидел знакомую звериную морду. Давешний «котик» — рогатый муур-зверь. Только еще один шип на воротнике обломал и выражение на морде — такое же недоуменно-дикое. Что, мол, за фигня, человек?

Эрвин пожал плечами и брякнул, неожиданно для себя:

— Мужики, выручайте.

Орлан с «котиком» переглянулись. В две головы, одна — изящная, с кривым клювом и белым, топорщимся вверх хохолком, и вторая — вытянутая, мощная, с двумя короткими кривыми рогами. И кивнули. Оба. Выразительно так. Едва ли не прежде, чем Ирина высвистела на дудке перевод Эрвиновых слов на звериный.

Над истоптанным полем плыл дым. Тяжелый маслянистый дым и копоть горелого масла. И рев. Мерный, оглушительный рев дизеля на больших оборотах.

Дикари открыли стрельбу — опять. Истовую, сполошную стрельбу на звук, не видя цели. Рация в руках Уарры-воина будто взорвалась — захрипела, захлебываясь криком, шумом стрельбы и короткими, невразумительными докладами.

… с севера, трое, один горит…

… Западный фас — один подбит, еще два удирают. Кванто кхонте…

… Северный пост, нас обходят, — шлите подкрепление.

… тысячеглазый, их много…

Уарра не мог понять. Дальние посты в джунглях успели доложить об одной «звездной» машине, патрули на поле — о двух сгоревших и трех — отбитых и ушедших назад в облаке дыма. А пока он недоумевал — орлан и «котик» успели сделать вокруг него полный круг. Орлан — с чадящец дымом шашкой в когтях, «котик» — с подвешенной на рога «шумелкой» — имитатором. Аккуратно, не залезая под дикий, бесцельный огонь. А бэха…

Бэха в руках у Мии прибрала газ и — на пониженной, медленно, стараясь без нужды не шуметь — пошла вперед. Тихо, прячась от чужих глаз облаке дыма. Черного маслянистого дыма от склада ГСМ. Западный ветер нес его, прижимал к земле, заботливо кутал ползущую наощупь машину. Через поле к озеру, сквозь сухо трещащие под днищем заросли камыша. Прямо на площадь, к разрушенному вчера собору святой Фотинии…

Глава 32 Огонь и колеса

Бой в поселке для Эрвина распался на ряд ярких, бессвязных картин. Серое, давящее небо небо, клубы дыма, неровная груда камней — все, что осталось от собора святой Фотинии. Так и не достроил его председатель Хуан. Западный ветер гудел в разрушенных трубах эоловой арфы — уже не ангельски, низко, тягучим жалобным воем. Искореженный, смятый в лепешку джип — рядом, кверху колесами. Срубленный, разнесенный лазерными лучам забор, еще вчера такой аккуратный. В грязи, на земле — белые цветы. Кто-то прошелся по ним сапогами. Топот множества ног — быстро, почти бегом. Птичий свист в вышине, Иринин шепот:

— Эрвин, это не наши…

Пулеметный рев. Перед глазами — двумя столбами — стена огня и черного дыма. Черного дыма, рыжего, злого огня. Трассера хлестнули змеиным хвостом по земле, бэха, утробно взревев, буквально прыгнула вперед, разминая колесами остатки пехотной колонны. Восемью черными, шипастыми колесами, каждое — почти в человеческий рост.

Кнутом хлестнула по ушам тишина — звонкая и оглушительная, после недавнего рева. Миа в водительском кресле качнулась вдруг, затянула — горлом, на одном выдохе, дико.

— Грозны враги мои, грозны, крики громки, а поступь их по земле — страшна, как шаги сотрясателя-зверя. Были, я больше не слышу ее… Спасибо, мужья мои…

Наклонилась и поцеловала руль, еще красный от крови, хлестнувший через разбитый триплекс, Эрвин изумленно сморгнул… Справа неровный пень — рухнувший ясень, сбитый, ощетинившийся белой влажной щепой. Ирина подхватила песнь, вывела — на два голоса, хором с Мией — последнее слово.

«Спасибо»…

Эрвин поежился: почему-то стало не по себе. По небу плыл черный дым. В воздухе, сквозь тугую, вязкую тишину пробрался гул. Низкий, тоскливый гул, стон плакальщика на похоронах — западный ветер выл в эоловых трубах разрушенной церкви.

Ладонь у Ирины — бледна, на лице — тоже бледность и следы копоти. Черные разводы почти укрыли ажурную вязь. Только дрожали чуть изтончившиеся враз губы:

— Так правильно, Эрвин, не спорь… И еще… Помнишь — я спрашивала тебя — кто они, откуда? Забудь. Это неважно. Совсем. Я хочу, чтобы их — не было.

Это было сказано просто, спокойным, будничным — таким диким здесь — тоном. Молоко поставь в холодильник, мусор вынеси, врагов- закопай. Подальше, в лесу. Может, новый ясень вырастет, взамен сломанного.

Эрвин только кивнул. Сделаем, мол. Мотор взвыл опять, беха пошла вперед — качнувшись, словно тоже кивнув Мие ножом волнореза.

Потом были деревенские улицы, повороты, разрушенные стены и дикари бросавшиеся на бэху из-за углов. Бездумно, истово, вопя на бегу «кванто кхорне». Пули звякали о броню, уходили в небо яркими звездами рикошетов. Ревел пулемет, ревела дизелем бэха, Миа за рулем тянула тягучую песнь. Эрвин потерял шляпу, орлан разнес клювом лицо дикарю, почти запрыгнувшему с ножом в зубах на открытый борт.

Разворот, хруст дерева — они въехали задом в старый, разрушенный двор. Рухнувшая крыша, обгорелые, измочаленные пулями балки опорных столбов. Дом местного кузнеца. Эрвин свернул сюда, чтобы оглядеться перед финальным рывком. До амбара и Яго осталось всего — ничего. Каких-то двести метров по прямой, не хотелось нарваться по глупому перед самым финишем.

Бэха проскрежетала днищем, зацепила и отбросила в сторону кровельный лист. Ирина сзади — ойкнула вдруг. Чудным, булькающим в горле звуком. Машина затихла, Эрвин — рывком — перегнулся, посмотрел вниз, под колеса. И тоже с трудом удержал на месте желудок. Светлые косы, ободком вокруг лба — белые, трепещущие цветы. Будто бы даже пахнут еще — тонким, щекочущим нос ароматом. Лицо уцелело, Эрвин узнал ее — тогда, на площади, девчонка с венком на голове. Что-то спросила тогда, засмеялась, вогнав Ирину в краску. Эрвин не понял — что. И уже не поймет. Голова и лицо уцелело, а то, что ниже — нет. Насильников было много, и на воображение они не жаловались.

— Эрвин, это как? — лицо у Ирины — бело, все от шеи до корней волос. Губы дрожат.

— Никак… — рявкнул Эрвин. Спрыгнул с машины, кинул обратно кровельный лист. Прикрыл тело, аккуратно, бережно. Еще не похороны, просто — подальше от глаз… Рядом, в углу — небрежно отброшенная старая совковая лопата, вся, от лезвия до черенка — тоже в крови. Должно быть, именно ей и убивали.

Почему-то вспомнился давешний теплый вечер, целая еще Фиделита, прогретые солнцем камни и тихий голос отца Вениамина:

«Ветхий завет потому и ветхий, юноша, что люди с тех времен чему-то, да научились».

Бинокль лег в ладонь, провернулись, настраиваясь на резкость, окуляры.

— Только кто-то, похоже, остался на второй год, — хищно прошептал Эрвин под нос, оглядывая сквозь цейсовское стекло боевые порядки осаждавших амбар и Яго налетчиков.

Не так уж и много, человек тридцать. В две цепи, одна залегла в укрытиях лицом к амбару, к серым высоким стенам — сторожат Яго. Стены — всера блестящие, новые, теперь изрыты прямыми попаданиями и выщерблены, но держатся. Другая цепь поспешно разворачивается поперек улицы… Еще группа — точнее, тесный кружок — на коленях, в углу, под кровлей разрушенного сарая. В центре — какой-то здоровый, голый по пояс хмырь с прической, закрученной кверху, на манер оленьих рогов. Эрвину он поначалу напомнил десантного замполита — тот так же смешно говорил, помогая себе руками. На лица, с пальцев «рогатого» брызнул, потек волной порошок. Толпа рявнула вдруг «кванто кхорне»… Эрвина передернуло. Глаз уколол тихий блеск. Слева, на дальнем краю села, в тени под навесом… Аккуратно подкрутить окуляр…

— Черт… — прошипел себе Эрвин под нос, — едва не вляпались.

Из-под навеса, из тени балкок и перекрытий щерила с треноги беззубую пасть дуло безоткатной, автоматической пушки.

— О, черт… прошипел Эрвин еще раз, оглядывая поле. Толково поставили, не обойдешь… А переть в лоб — на ровном месте, на ствол калибра сто миллиметров — от бэхи останется рваная, пустая коробка. Бессмысленная, черная, выгоревшая изнутри. Разве что…