Александр Забусов – Войти в ту же реку (страница 38)

Из совещательной залы вышел в расстроенных чувствах. Цирк! Думал, всё, свободен. Оказалось, нет. В опустевшем коридоре поджидал прежний охранник из «лички», остановил. Улыбнувшись, как старому знакомцу, предложил:

– Постой, малый! С тобой еще один человек перемолвиться пожелал.

Малый! Ну-ну! Хотя чему удивляться? Достаточно в зеркало глянуть, чтоб язык прикусить и не возмущаться. Попытался узнать:

– Кто?

– Провожу. Там и узнаешь.

Пожал плечами. Что? Он вправе отказать? Небось, скажи такое, так силком потянут, с них станется.

– Ну, идем.

Из дома вышли, и к ним тут же подрулила «двадцать четверка». Оба на заднее сиденье уселись.

– Поехали, – кивнул водителю сопровождающий.

Поехали через дворы-колодцы, петляя и притормаживая на особо закрытых поворотах. Через какую-то подворотню выскочили на Большую Садовую, с которой вскоре свернули на Буденновский проспект. Брусчатка под колесами машины непривычно для Каретникова отражалась на манере езды. По причине вечернего времени народу на улицах много, но все не снуют, не торопятся как угорелые. Все чинно, неспешно. Привыкли так, юг, одним словом. К Дону везут, что ли? В окно различил силуэт кафедрального собора Рождества Пресвятой Богородицы, с пятью куполами. Если старый базар минут, то точно к реке водила рулит. Спросил:

– Далеко еще?

Даже в относительных сумерках салона углядел на устах попутчика улыбку во все тридцать два зуба и взгляд. Глаза как у рыбы, холодные, оценивающие.

– А тебе не все равно?

– На автобус опоздать могу.

– Успеешь. Уже почти приехали.

Подковырнуть захотелось.

– Чего это ты своего подопечного бросил?

Собеседник лишь на миг посерьезнел, понял, о ком вопрос, но сразу вернулся в привычное состояние.

– Без меня справятся. Я сменился.

На Станиславского повернули, рынок объезжают. О! Подтормаживает. Перед собором, между улицами Московской и Станиславского, небольшая Соборная площадь, где и припарковались.

– Выходим.

Кроме самого храма, на огороженной кованым забором территории имелась церковь поменьше, а в самом комплексе подворья несколько служебных зданий, церковная лавка, магазины, даже типография. Все мельком, почти на бегу рассмотрел.

– Нам не туда! – поправил сопровождающий. – Направо под арку.

Понял, не дурак! А то уж грешным делом подумал, что на исповедь к православному батюшке поволокут. Смешно бы было. Оказалось, всего лишь через заднюю калитку путь сократили.

Сюда, что ли? В раритет купецких чаяний?

Двухэтажное здание старой постройки с цокольным этажом, по прошествии пары веков до половины, почти по оконца ушедшим в грунт, впустило обоих в один из двух «подъездов». Это даже не «сталинка», что-то иное. Вспомнилось, в той же старой Коломне таких домов еще полно. Здесь даже аура иная, дышится по-другому.

– Верхнюю одежду туда сбрось, – озвучил дальнейшие действия попутчик, указав на стол у стены. – Поднимемся на второй этаж.

По скрипучей лесенке поднялись в большой холл.

– Здравствуйте! – поздоровался первым.

В холле расположились пятеро человек, все одним миром мазаны. Сразу бояр в них признал. По лицам видно, что бойцы, прошедшие «горячие цеха» в профессии, да и глаза выдают. Возраст у всех разный. Кому за сорок перевалило, кое-кто на третьем десятке задержался, но один был чуть постарше него. Видать, тоже перевертыш, не слишком давно оборотившийся. Четверо на ногах ожидали, а вот пятый в кресле сидел. Колоритная личность. Мужчина в возрасте, со шрамом на обожженном лице в черных очках. Он и ответил за всех присутствующих, явно прислушавшись к интонации и голосу Михаила:

– Здравствуй, боярин из рода Будая…

Слепец, что ли?

– …Подходи поближе. Стул ему дайте…

Выходит, это Каретникова именно к нему везли. Зачем?

– …Присаживайся.

Стул напротив поставили, почти рядом с неизвестным пока персонажем. Присел. Умостился, разглядывая основного в непонятной компании. Остальные молчали, лишь наблюдая за «гостем». Хозяин представился:

– Можешь называть меня Виктором Игнатьевичем. Дай-ка мне тебя рассмотреть.

Подался вперед, протянул обе руки к Каретникову и на ощупь прошелся пальцами по лицу. Удовлетворенно хмыкнул, снова принимая прежнее положение тела. Произнес фразу, которую Михаил не понял:

– Феникс, птица, которая не погибает в огне. Она сгорает, а потом вновь возрождается.

Звучит как пароль. Только непонятно, к чему эта фраза из уст слепого прозвучала. И что он должен ответить? И вообще, что происходит? Его явно с кем-то спутали. Старый перец, не дождавшись ответа от так и молчавшего Каретникова, «глядя в бездну» черных очков, проронил с ноткой разочарования в голосе:

– Левон, глянь нашему гостю на спину.

Вот тут ребята зашевелились, словно две капли ртути перетекли к его тушке. Как в капкан взяли, придержав за обе руки, а сопровождавший его «весельчак» заголил на спине свитер и рубаху. Изрек:

– Чисто!

На лице слепого дрогнул мускул под шрамом.

– Ошибся, значит? Но как…

Михаил посочувствовал:

– Бывает. А кого разыскиваете?

Слепой предводитель распорядился:

– Левон, молодого человека отвезешь, куда скажет. – Попрощался с Каретниковым, кажется, до обидного быстро потеряв к нему интерес. – Всего хорошего, боярин. За беспокойство прости старика.

– Чего уж там… И вам не хворать. Всего доброго!

Чего хотел слепец, так и не понял, лишь сам для себя решил все деду рассказать. Старый умный, может, на сей счет что и подскажет…

Старший из четверки, подойдя к окну, выглянув через стекло, наблюдал, как Левон с гостем по пешеходной дорожке удаляются в сторону храма. Обернувшись, спросил слепого:

– Рядче, зачем он тебе?

Слепой повернул лицо на голос, отвечать не спешил. Виктор Игнатьевич слыл у представителей своего рода человеком крутой закалки, большого ума и несгибаемой воли. Вернувшись с войны инвалидом по зрению, ну это для советских структур власти, он возглавил поредевшую родовую общность, стал «Рядящим», по-иному – родоначальником. За тридцать с лишним лет смог вернуть роду полагавшееся место среди Бусовых Бояр. Другой раз приходилось через колено ломать отвыкших от дисциплины в разоренной стране родичей. Великая Отечественная обожгла молодые души, пока отцы и деды воевали. Пришлось железной рукой восстанавливать родовые правила и устои. Иной раз плетью на спине «писать» закон русколан, гласивший:

– Всякий в роду направляет свои деяния на процветание рода, на умножение его добра, на усиление его крепости, на умножение его многолюдства.

– Главная цель в жизни родича – защита Руси и процветание и приумножение рода.

– Следует помнить каждому – самое главное в жизни – это сама жизнь. Превыше жизни может быть только Долг перед Русью и родом.

– Слово Главы рода не обсуждаемо и непререкаемо, ибо Рядче заботится о роде всём.

– В тяжкую годину хранить младость и старость рода.

– Всякий род обязан чтить своих богов и предков.

– С малых лет чад своих приучай к стезе воинской и к правильности речи.

– Любое деяние, в кое вложена Душа, и направленное на благо рода – не порицаемо.

– Совесть, Любовь и Вера сохраняют роды от гибели.

– Защита родной земли, коя полита кровью и потом Предков, – есть первейший долг каждого мужа из родов Великой Расы, ибо земля сия всегда накормит, приютит и сохранит.

– Кровь брата – твоя кровь, кров брата – твой кров, род брата – твой род, а посему заботьтесь и сохраняйте сие единство.